Показаны сообщения с ярлыком теории национализма. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком теории национализма. Показать все сообщения

понедельник, 18 ноября 2013 г.

Уолби Сильвия. Женщина и нация.

Уолби Сильвия. Женщина и нация (текст статьи) // Нации и национализм / Б.Андерсон, О.Бауэр, М.Хрох и др. М.: Праксис, 2002.
В литературе о нациях и национализме редко поднимается вопрос пола, несмотря на общий интерес к особенностям участия различных социальных групп в националистических проектах. Ключевой темой в анализе наций являются те условия, при которых этническая группа может претендовать на статус нации, а затем и национального государства и по возможности достигать его1. Националистические движения обязательно опираются, причем неравномерно, на разные группы сочувствующих, и есть уже немало аналитических работ о различающемся классовом составе таких движений, их образовательном уровне и многообразии их социально-экономических и культурных переменных. Однако различиям в интеграции мужчин и женщин в национальный проект авторы всей этой литературы уделяли лишь незначительное внимание. В большинстве текстов по национализму вопрос пола не ставится как значимый2. Редкие и потому важные исключения в этом плане представляют Энлоу, Джайявардена, Ювал-Дэвис и Антиас3. Между тем произошло оживление интереса к родственному понятию гражданства, которое исторически формировало связь между «нацией» и «государством». Рассматривается «гражданство», как правило, в контексте макросоциальных сравнений, которые должны облегчить обсуждение социальных условий, способствующих достижению разных форм демократии4. Нам оно интересно тем, что связано с «нацией», и тем, что с его помощью мы, вероятно, сможем разобраться в степени интеграции в национальный проект. Однако имеющаяся литература о нем, несмотря на такой его потенциал, не затрагивает ни вопросов пола, ни, что, по-видимому, еще более удивительно, вопросов этничности и «расы».
По проблеме взаимосвязи тендера с гражданством, этничностью, нацией и «расой» существует пять основных позиций. Во-первых, есть аргумент, согласно которому тендер, существуя, не оказывает никакого влияния на сущность гражданских/этнических/национальных/«расовых» отношений5. Порой он выражается в предположениях о том, что существует или не существует патриархат, не особо пытаясь использовать или создать понятия, необходимые для более глубокой позиции6. Во-вторых, есть и симметричный ему аргумент о том, что гражданство/этничность/нация/«раса» со своей стороны существенно не влияют на сущность тендерных отношений7. Этот аргумент говорит, что неравенству полов свойственны общие черты во всех обществах и во все исторические эпохи и что все женщины подвержены угнетению, безотносительно к их документально зафиксированным различиям в этничности/национальности/«расе». Данную позицию не следует путать с идеей о том, что этничность не имеет значения в анализе общественных отношений. В-третьих, встречается аргумент, согласно которому такие системы общественных отношений должны пониматься как взаимодополняющие — чтобы можно было, например, говорить о двойном бремени, когда, скажем, темнокожая женщина страдает и от расизма, и от сек-сизма. Этим также предполагается, что расизм представляет собой дополнительное бремя угнетения, которое также приходится выносить некоторым женщинам и которое порождает различия и неравенство между ними. В соответствии с четвертым аргументом, этнические/национальные/«расовые» различия означают, что институты, играющие первостепенную роль в угнетении белых женщин, не играют такую же роль для женщин иной этнической принадлежности8. Например, можно сказать, что семья играет разную роль в тендерных отношениях различных этнических групп. Отсюда следует, что общей формы тендерной дифференциации и неравенства в различных этнических группах не существует. Согласно пятому аргументу, тендерные и этнические/национальные/«расовые» отношения значительно влияют друг на друга, тем самым требуя анализа динамики изменения их форм9. Поэтому также необходим анализ причинно-следственных взаимосвязей тендера и этнических/национальных/«расовых» разли"ий и нерапенства. Кроме того, во всех пяти позициях присутствует еще одна переменная — разное значение классовых и капиталистических отношений в каждом из данных анализов. Это последнее варьируется независимо от этих пяти перспектив.
ПОЛ, НАЦИЯ И НАЦИОНАЛИЗМ
Между тем как в большинстве текстов о нации вопрос пола игнорируется, ряд авторов внесли довольно важную лепту в его раскрытие: это Ювал-Дэ-вис и Актиас, Джайявардена и Энлоу10.
Во введении к своей книге11 Энтиас и Ювал-Дэвис предполагают, что существуют пять основных путей вовлечения женщин в этнические и национальные процессы:
1.    они отвечают за биологическое воспроизводство членов этнических коллективов;
2.    они воспроизводят границы этнических/национальных групп;
3.    они играют центральную роль в идеологическом воспроизводстве коллектива и передаче его культуры;
4.    они являются носителями этнических/национальных различий — и, следовательно, объектом внимания и символом идеологических дискурсов, при помощи которых создаются, воспроизводятся и преобразуются этнические/национальные категории;
5.    они участвуют в национальной, экономической, политической и военной борьбе12.
Статьи сборника блестяще иллюстрируют эти положения. Они снабжают нас свидетельствами того, что женщины и тендерные отношения используются именно так, как предполагают редакторы. Они показывают, что пол значим в этнической/национальной практике, и что этническая/национальная практика значима для тендерных отношений.
Из книги становится понятной и важность для некоторых этнических/ национальных проектов таких демографических факторов, как уровень рождаемости и, стало быть, бремя ответственности, возлагаемой на женщин в особые исторические моменты, когда для блага нации/«расы» нужно или, наоборот, не нужно рожать много детей. Клаг убедительно иллюстрирует оба типа ответственности своими конкретными исследованиями Британии13, де Леперванш — исследованиями Австралии, где белых женщин поощряют, когда они рожают больше детей, а черных — нет14, а Ювал-Дэвис указывает на аналогичные пункты программ израильских и палестинских националистов. Гибкость дискурса материнства, в отличие от его биологического постоянства, является темой Гейтскелл и Унтерхолтера, которые сравнивают изменения в идее материнства в национализме белых африканцев и Африканского национального конгресса в ходе XX века15.
Антиас полагает, что женщины использовались как символ национальной идентичности в случае греко-киприотского национализма. Эту тему на примере Турции продолжает Кандиоти, хотя она также интересуется, всегда ли женщины будут оставаться пассивными символами вместо того, чтобы принимать активное участие в решении «женского вопроса»16. Ее интересует также, в какой мере идея пола используется национализмом, а в какой степени сама динамика женского вопроса определяет ход истории. Из статьи Оббо про Уганду очевидно, что женщины имеют свои интересы, будучи объектом притеснения, а не просто пешками в националистическом проекте17. Это вновь доказывает, что недостаточно считать, что национализм воздействует на пол только в каком-то одном отношении. Наконец, в работе Афшара женщины решительно покидают мир символов и отстаивают свои тендерные интересы в контексте борьбы за исламское возрождение в Иране18.
Таким образом, пять главных ролей женщин в этнических/национальных процессах, обозначенных Антиас и Ювал-Дэвис, находят эмпирические подтверждения в статьях сборника. Однако остается вопрос о том, исчерпываются ли этими пятью ролями все основные точки пересечения тендерных отношений с отношениями этническими и национальными. Эти роли, конечно, важны, но они нуждаются в дополнении.
Во-первых, такая классификация отдает предпочтение идеологическому или культурному уровню, ибо к нему относятся три из пяти практик; из двух остальных одна является биологической, а другая — практикой «национальной экономической, политической и военной борьбы». Разделение труда, как ни странно, в этом списке отсутствует, если только оно не рассматривается как категориальный аспект биологии или культуры. Может быть, авторы полагают, что специфика разделения труда между полами в различных этнических/национальных группах соотносится с этническими/национальными разделениями только на символическом уровне? Или в анализе женского труда они считают основной категорию «биологического воспроизводства»? Эта последняя едва ли справится с такой ролью, поскольку деторождение есть только одна часть женского труда, хотя и существенная.
Второй и очень важный момент, не учтенный в данной классификации, заключается в том, что конфликт и поддержание границ между этническими/национальными группами одновременно является конфликтом между различными формами общественных иерархий, а не только различных культур. Даже наиболее сплоченная этническая/национальная группа почти всегда предполагает систему социального неравенства, и причем такую, в которой доминирующая(ие) группа(ы) обычно осуществляет(ют) контроль над «культурой» и политическим проектом «коллектива». То, что обществам, как правило, бывает свойственна система социального неравенства и доминирующая группа пытается руководить идеями, существующими в этом обществе, является социологической аксиомой. Поэтому можно ожидать, что в этнических/национальных конфликтах будут по-разному учитываться интересы членов такой группы. Стало быть, представители различных полов (и классов) будут питать и различный энтузиазм относительно «своего» официального этнического/национального проекта, в зависимости от того, в какой степени они согласны с приоритетами «своих» политических «лидеров». Может статься, что представители обоих полов и всех общественных классов единодушно примут «этот» этнический/национальный проект, но такое вряд ли возможно, по крайней мере вопрос о данной возможности тоже стоит исследовать.
На самом деле и сама книга содержит свидетельства о варьирующемся отношении женщин и, конечно, их различных групп, различающихся по классовой принадлежности, образованию, сельскому или городскому проживанию и так далее, к этническому/национальному проекту лидеров «своего» сообщества. Такому напряжению, существующему между (крайне дифференцированными) тендерными группами и этническим/национальным проектом, посвящены некоторые самые сильные статьи, как, например, статья Ашфар об Иране. Иногда тендерный дискурс может меняться по мере того, как меняются и основания националистического движения (см. анализ перемен в национализме белых африканцев и Африканского национального конгресса в работе Гейтскелл и Унтерхолтер).
Антиас и Ювал-Дэвис придают большое значение участию женщин в этническом/национальном проекте, но оно ведь весьма различно, поэтому я считаю нужным уделить внимание именно вопросу о дифференциальном характере женского участия. Национальный проект может по-разному влиять на женщин и мужчин (и подгруппы таковых) и, следовательно, возбуждать в них энтузиазм разной силы.
Значение феминистских требований в формировании националистических требований обсуждает в своей статье Джаявардена19. Она утверждает, что феминистки наиболее активно выступали за эмансипацию женщин в рамках националистических движений «третьего мира» в конце XIX и начале XX столетия. Она показывает, что на закате XIX и на заре XX века в странах третьего мира националистические движения включали в себя существенные феминистские элементы. Она рассматривает свидетельства взаимосвязи феминизма с национализмом в Египте, Иране, Афганистане, Индии, Шри Ланке, Индонезии, Филиппинах, Китае, Вьетнаме, Корее и Японии. Все эти страны пережили империалистический гнет, и выявленные ею признаки феминизма связаны там с антиимпериалистическими националистическими движениями.
Джаявардена обсуждает мнения писателей «третьего мира» о том, что феминизм есть сугубо западное, декадентское, чуждое, пригодное разве что для буржуазии явление и отклонение от борьбы за национальное освобождение и социализм. Она рассматривает и соответствующую точку зрения Запада, согласно которой феминизм — это продукт Европы и Северной Америки, и если его можно найти в другом месте, то там он будет не более чем имитацией. Она возражает обеим данным позициям тем, что феминизм имеет свои собственные корни в странах «третьего мира» и не привнесен туда с Запада. Однако она не намерена отрицать и влияние Запада, которое сыграло важную роль в осуществлении общественных изменений, косвенно способствовавших феминизму:
«Феминизм не был привнесен в «третий мир» с Запада, а скорее... исторические обстоятельства вызвали такие важные материальные и идеологические изменения, которые оказали воздействие на женщин, хотя влияние империализма и западной мысли, по общему признанию, входило в число существенных элементов этих исторических обстоятельств. Дебаты о правах и образовании для женщин в Китае шли уже в XVIII веке; в Индии начала XIX века развивались движения за социальную эмансипацию женщин; исследования других стран показывают, что феминистская борьба 60—80 лет назад началась во многих уголках Азии»20.
Джаявардена хочет сказать, что феминизм не следует сводить к вестерни-зации, но это не значит, будто вестернизация была здесь совсем не при чем. Далее она утверждает, что освободительные движения женщин происходили в контексте националистических битв. Они «разыгрывались на фоне националистической борьбы за обретение политической независимости, утверждение национальной идентичности и модернизацию общества»21, а «борьба за освобождение женщин была существенной и неотъемлемой частью движений национального сопротивления»22.
Организация женщин вокруг собственных требований была тесно связана с националистическими движениями. Такие организации редко носили автономный характер, чаще они представляли собой крылья или дополнения националистических групп, в которых доминировали мужчины.
Подобным же образом Джаявардена доказывает, что экспансия капитализма явилась значимым фактором в создании материальных обстоятельств, которые вывели движение женщин в общественную сферу и привели их к феминизму, но капитализм не был непосредственной причиной феминизма. Он скорее создал условия, при которых феминистские требования стали возможными.
«Основные реформы, включавшие в себя избавление женщин от докапиталистических социальных ограничений разного рода, дающие им свободу движения, выводящие их из изоляции и облегчающие возможность работы вне дома, вполне гармонировали со стратегией капиталистических форм экономического производства и капиталистической идеологией. Во многих странах периоды реформ совпали с попытками развивать капитализм и использовать предложение дешевого женского труда в сфере фабричного производства и обслуживающем секторе экономики»24.
Джаявардена отчетливо видит, что влияние таких экономических и социальных изменений на женщин имеет существенные классовые различия. Наибольшую выгоду развитие образования и доступность профессий принесли женщинам буржуазного и мелкобуржуазного слоев.
На этом основании Джаявардена утверждает, что феминистские и националистические движения не только тесно связаны между собой, но они также не могут быть осмыслены отдельно от понимания империализма и как местного, так и международного капитализма.
Стоит отметить хотя Джаявардена не затрагивает этот вопрос, — что многие страны «третьего мира» формально предоставляли женщинам избирательное право одновременно с мужчинами, в момент обретения ими национальной независимости. Поэтому истории демократических практик «третьего мира» столь сильно различаются с таковыми у «первого мира», где женское избирательное право обычно было отделено от мужского несколькими десятилетиями. Гражданство, национализм и пол тесно взаимосвязаны.
В то время как Джаявардена, а также Ювал-Дэвис и Антиас сосредоточивают внимание на взаимоотношениях женщины с нацией, Энлоу интересует значение пола в отношениях между нациями. Она исследует и международный порядок, и транснациональные образования и доказывает, что их невозможно понять до конца, не проанализировав тендерные отношения. Свой аргумент Энлоу строит на рассмотрении тендерной сущности институтов, составляющих международный порядок.
Приводя пример о связи пола и международной туристической торговли, она заключает, что формы развития туризма не могут быть поняты вне различных конструкций тендера и сексуальности, которые отражаются на видах путешествий — от комплексных туров «для респектабельной женщины» до секс-туризма для мужчин25.
Энлоу исследует, каким образом иерархические отношения между нациями и формирование гендерно обусловленных культурных форм воздействуют друг на друга. К примеру, в колонизированных странах женские образы часто конструировались и поставлялись так, чтобы эротизм соседствовал с экзотикой, тем самым оправдывая имперское господство во имя «цивилизации». «Восточные» женщины как бы «нуждались» в «защите» со стороны европейских мужчин.
«Европейский «ориентализм» внушал мысль о неотразимой прелести этих культур, в то же время оправдывая европейское господство от имени «цивилизации». Образ мусульманской женщины, страдающей в своей чадре, был краеугольным камнем этой ориенталистской идеологии и имперской структуры, которая на нее опиралась»26.
Энлоу утверждает, что основа конкретного вида тендерных отношений использовалась как оправдание колониального господства. Понятие «цивилизации» было насыщено идеями правильных тендерных устоев и форм отношений между полами.
Поведение, достойное леди, являлось столпом империалистической цивилизации. Подобно здоровому образу жизни и христианству, женская респектабельность была призвана убедить как колонизаторов, так и колонизируемых в правоте и необходимости иностранного завоевания»27.
Но не только женственность являлась вопросом имперской важности; это также касалось и мужественности. Энлоу предполагает, что британские лидеры были заинтересованы в поддержке надлежащих форм мужественности, обеспечивающей прочность империи. В частности, она считает, что Крымская и Бурская войны привели к инициативам по «исправлению» форм мужественности. Основание движения бойскаутов в 1908 году, инициатором которого стал Роберт Бэйден-Пауэлл, было реакцией против распространения венерических заболеваний, смешанных межрасовых браков и падения рождаемости, ведущих, как предполагалось, к закату Британской империи28. «Бэйден-Пауэлл и другие британские империалисты находили, что увлеченность спортом, вкупе с почтением к уважаемой женщине, и есть залог успеха Британской империи»28.
Энлоу показывает, что националистические движения чаще рождались из мужского, нежели женского опыта: «национализм обычно проистекал из памяти, присущей мужчинам, из унижений и надежд, испытываемых мужчинами»30. Она полагает, что национализм был бы иным, если бы в строительстве такой культуры и проекте учитывался женский опыт. И развивает это положение далее: если бы его учитывали, то иными стали бы и сущность государственных отношений, и собственно международный порядок: «если бы побольше национальных государств возникло из идей и опыта феминистского национализма, то внутренние идентичности сообществ в рамках международной политической системы могли бы уравновешиваться идентичностями, возникающими из смешения национальностей»31.
Энлоу размышляет о международном разделении труда, которым обусловлен столь дешевый труд женщин в странах «третьего мира». Она рассматривает различные патриархальные практики, «удешевляющие» женский труд, — в частности поддержание «семейных» отношений и подавление женских союзов. Международное значение доказывается рассмотрением использования этого труда транснациональными корпорациями. Национальные границы теряют свое значение для многонационального капитала и тем самым для женщин как трудящихся.
Аргумент Энлоу о роли пола в вопросах нации и международной жизни часто строится на анализе сексуальности. Так происходит, когда она рассуждает о мировой индустрии туризма, голливудском кино, роли женщин, занимающихся проституцией на военных базах, и женах дипломатов. Однако логика Энлоу не всегда такова: например, о положении женщин, трудящихся на мировых фабриках в Азии и в качестве домашней прислуги, она рассуждает иначе. Ее вывод заключается в том, что личное — это не только политическая, но и международная категория. Личное и тендер имеют значение повсюду — даже в международном порядке.
Ее аргумент о связи тендера с нациями и интернациональным порядком выглядит убедительным как на теоретическом, так и на эмпирическом уровне. Она умело показывает, как тендер обуславливает элементы международного порядка и как это влияет на международные отношения.
За ее исследовательским подходом стоят определенные теории международного порядка и тендера. В своем анализе Энлоу, вероятно, отдает предпочтение сексуальному и культурному уровням, придавая половому разделению труда значение более низкого уровня. Я с ней совершенно согласна, когда она включает в свой анализ женщин и международного порядка все виды оплачиваемого труда, домашнее хозяйство, сексуальность, культуру, насилие и государство. Однако я не решаюсь солидаризироваться со столь явным предпочтением сексуального и культурного уровней экономическому. Исследование, возможно, было бы полнее, если бы оно затрагивало и тендерную структуру собственно международных институтов. Поразительно, но данный аспект в нем совершенно отсутствует, если не считать редкие упоминания о МВФ.
В КАКОЙ МЕРЕ ЖЕНЩИНЫ УЧАСТВУЮТ В ОДНОМ НАЦИОНАЛЬНОМ ПРОЕКТЕ С МУЖЧИНАМИ?
Во второй половине своего очерка я хочу рассмотреть, в какой степени женщины разделяют групповую идентичность с мужчинами, в частности — один и тот же национальный проект. Под национальным проектом будет подразумеваться ряд коллективных стратегий, нацеленных на удовлетворение осознанных потребностей нации; сюда входит национализм, но могут включаться и иные стратегии. Я собираюсь отстаивать мысль о том, что между мужчинами и женщинами в данных вопросах часто бывают различия, и приведу некоторые их причины.
Во-первых, я хочу внести несколько предложений по выработке понятий, которые облегчат сравнение тендерных отношений между различными нациями и этническими группами. До сих пор дебаты в этой сфере сдерживались отсутствием простых макропонятий, в которых фиксировались бы значимые различия между моделями тендерных отношений на социетальном уровне.
Во-вторых, я рассмотрю причины того, почему женщины и мужчины по-разному соотносят себя с национальными проектами и могут быть в неодинаковой степени привержены различным типам макроуровневых групп. Данная задача осуществляется в три этапа. Первый — это рассмотрение степени и условий, в которых национальные проекты одновременно оказываются тендерными проектами. Второй этап — это рассмотрение взаимосвязей национализма, милитаризма и тендера и их отличий. Третий — это обсуждение вопроса о том, свойственно ли тендерным отношениям то же пространственное распределение, что и классовым и этническим отношениям, и различен ли пространственный диапазон тех социальных явлений, с которыми связаны обязательствами мужчины и женщины. Этот последний вопрос мы рассмотрим при помощи двух примеров: тендер, нация и ЕЭС, а также феминизм, национализм и вестернизация.
ПОНЯТИЯ, НЕОБХОДИМЫЕ ДЛЯ АНАЛИЗА РАЗНЫХ ФОРМ ТЕНДЕРНЫХ ОТНОШЕНИЙ
Мы должны уметь постигать различные формы тендерных отношений в теориях и понятиях. В настоящий момент большинство авторов придерживается одной из трех позиций: 1) существует только одна основная форма тендерных отношений, а различия незначительны12; 2) диапазон различных практик столь велик, что всякий пример в нем уникален, поэтому теоретический подход к тендеру невозможен (постмодернистская позиция); 3) здесь либо царит, либо отсутствует патриархат311. Первая позиция неверна эмпирически; вторая — сама по себе пораженческая и отрицает возможность любого социально-научного проекта; третья наивна и неверна. Я занимаю промежуточную позицию между первыми двумя, согласно которой разработка понятий среднего уровня является важной частью социологического предприятия, и утверждаю, что в формах тендерных отношений существуют различия, которые можно свести к нескольким главным типам.
Принципиальный недостаток многих теорий патриархата — это содержащееся в них предположение о том, что существует лишь единственный базис патриархальных отношений, который определяет также другие тендерные аспекты. Сам этот базис у разных теоретиков различен, но все они разделяют эту модель базиса-надстройки. Именно данное обстоятельство делает изучение тендерных отношений столь статичным и сильно затрудняет анализ изменений, ради которого придется выйти за рамки этой схемы34.
Решением данной проблемы может быть теоретический подход к тендерным отношениям как к совокупности аналитически разделяемых структур. Таковых шесть: домохозяйство, занятость, государство, насилие, сексуальность и культура. Эти структуры могут выражаться по-разному, тем самым создавая разные формы патриархата. Можно выделить две его главные формы: частную и общественную. Для частного патриархата характерно господство патриархальных отношений в сфере домохозяйства. Общественный патриархат господствует в сфере занятости и государства. При частном патриархате способ поражения женщины в правах — индивидуальный, и осуществляется оно ее мужем или отцом. В рамках общественного патриархата он коллективный, осуществляется многими мужчинами, действующими сообща. При частном патриархате доминирующую стратегию можно определить как стратегию исключения, ибо женщины исключаются из сферы общественной деятельности и таким образом ограничиваются домашней. При общественном патриархате доминирует стратегия обособления, когда женщины допускаются в любые сферы, но обособляются там и ставятся в зависимость от мужчин35.
Форма патриархата никак не связана со степенью неравенства полов. Это важный момент, поскольку он позволяет нам сравнивать формы тендерных отношений, не исходя автоматически из того, что их различия обусловлены неравенством полов. Это другой, причем существенный, вопрос. Участие в общественной сфере может повлечь большую свободу для женщин, в частности свободу самостоятельного заработка или развода в случае неудачного брака; однако порой это означает просто еще один труд в дополнение к домашней работе и возможность быть оставленной по прихоти мужа.
Британию XIX века в основном устраивала частная модель, между тем как в 1990-х годах произошел поворот к общественной форме. Но здесь этнические группы Британии отличаются друг от друга. Афро-карибским в наибольшей степени присуща общественная форма, азиатским — частная, в то время как белые британцы занимают промежуточную позицию. Про Иран можно сделать вывод, что при шахе там начался временный отход от частной формы в пользу общественной, а теперь вновь произошло возвращение к частной форме по воле исламских фундаменталистов.
У этих форм патриархата есть подтипы, которые определяются взаимоотношением доминирующей и других структур. Общественный патриархат можно подразделить на рыночную форму и государственную. США представляют собой рыночную форму общественного патриархата, между тем как Советский Союз — государственную, а Западная Европа лежит где-то посередине.
С этими понятиями можно приступать к сравнительному анализу. Наш нижеследующий анализ основывается на них.
НАЦИОНАЛИЗМ И ЖЕНЩИНЫ
Заинтересованы ли женщины в национальных/этнических/«расовых» проектах в той же степени, что мужчины? Тот же самый ли это проект, что и мужчин? Каковы границы женских националистических/этнических/«расовых» и других крупномасштабных социальных проектов: такие же, как у проектов мужчин, более глобальные или более локальные?
Антиас и Ювал-Дэвис рассматривают, каким образом женщины становятся участницами национального проекта и, в особенности, как по-разному, но одинаково они вовлекаются в этот проект — то добровольно, то просто-таки страстно втягиваясь в борьбу (см. выше роль номер пять в изложении Антиас и Ювал-Дэвис), то вынужденно, когда порой их рассматривают как производительниц «расы» (роль номер 1), а чаще всего более буднично — как воспроизводящих культуру путем социализации детей (номера 2 и 3), то пассивно — как символы (номер 4). Похоже, Антиас и Ювал-Дэвис придерживаются того взгляда, что женщины привержены национальному/этническому проекту ничуть не менее, чем мужчины, но иногда это происходит у них иным образом.
Я уже выразила свои сомнения по этому поводу. Иногда это действительно так, а иногда нет. Временами женщины могут поддерживать иной национальный проект, нежели мужчины. В борьбе за определение того, из чего складывается данный национальный проект, женские голоса обычно звучат слабее мужских. Стало быть, тендерные отношения кое-что значат в определении того, на чем строится данный национальный проект. Там, где в национальный проект включены интересы женщин, женщины более охотно оказывают ему поддержку. В работе Джаявардены о феминизме и национализме в «третьем мире» начала XX века показано, насколько всеобъемлющими могут быть такие проекты благодаря одной только борьбе женщин.
Оказывают ли пол и этничность/нация/«раса» взаимное влияние друг на друга? Между тем как Ювал-Дэвис и Антиас отчетливо продемонстрировали влияние нации на пол, я полагаю, что речь здесь надо вести о взаимовлиянии (см. дальнейшее обсуждение милитаризма и национализма). Более того, специфика женского отношения к этническому/национальному проекту отражается на самом проекте и его связях с другими этническими/национальными группами.
Вопрос о том, чьим бывает национальный проект, уже обсуждался применительно к работе Энлоу. На примере, который последует ниже, я доказываю необходимость новой теории «формирования нации», учитывающей этот момент.
КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРИОД ФОРМИРОВАНИЯ ГОСУДАРСТВА ИЛИ ЦИКЛЫ РЕСТРУКТУРИЗАЦИИ?
Одно из допущений работ Манна36 и Тернера37 заключается в том, что в образовании нации (или образовании государства, или национального государства) есть критический период. У Манна это ключевая идея в анализе соци-етальных вариаций развития того, что он считает основными политическими институтами, составляющими демократию. Такое же ключевое допущение делает Тернер, разбирая моменты формирования различных форм гражданства.
Я утверждаю, что в формировании наций часто вообще не бывает ключевого периода. Во многих странах гражданство получили не все люди одновременно, но разные группы в разные периоды обрели разные его аспекты. Страны различаются тем, что белые мужчины, белые женщины, а также мужчины и женщины групп этнических меньшинств обрели гражданство либо одновременно, либо нет. Манн и Тернер делают ложный ход, обобщая опыт гражданства белых мужчин. Как показал Смит, формирование тех этнических групп, которые в дальнейшем составят нацию, происходит в течение очень долгого времени38.
Тернер, вероятно, полагает, что когда в 1840-х годах в Соединенных Штатах белые мужчины завоевали себе избирательное право, то таким образом для страны были завоеваны демократия и гражданство. Хотя темнокожие мужчины технически не имели права голоса до 1880-х, а на практике, принимая во внимание законы Джима Кроу, вплоть до движения за гражданские права в конце 1960-х. Белые женщины были лишены его до 1920 года, а черные, хотя формально получили его в 1920-м, фактически должны были ждать до тех пор, пока новые раунды борьбы не принесли им право участия в выборах в конце 60-х, как и черным мужчинам. История гражданских прав коренных американских индейцев — это, безусловно, история утраты гражданства после завоевания. Итак, есть пять значимых дат: период завоевания, 1840-е, 1880-е, 1920-е и конец 1960-х, с каждой из которых связана определенная эпоха социальной борьбы. Не идет ли, таким образом, речь о нескольких стадиях национального строительства? Разумеется, по-прежнему верно, что формально структура институтов, образующих механизм демократии в Соединенных Штатах, была создана во вторую волну борьбы, но эти пустотелые институты не составляли подлинной демократии.
В большинстве стран «первого мира» политическое гражданство предоставляется мужчинам и женщинам с интервалом в несколько десятилетий. Этим их ситуация весьма отлична от многих стран «третьего мира», где женщины завоевывают право участия в выборах в одно и то же время с мужчинами — в момент национального освобождения от колониального господства. Если большинство мужчин «первого мира» получили полные гражданские права еще до обретения политического гражданства, то для женщин этих стран процесс получения гражданских прав едва ли еще завершен, поскольку они совсем недавно получили право распоряжаться собственным телом, возможность расторгать браки и право на любую форму занятости. То есть для женщин «первого мира» характерно обретение прав в обратном порядке — политических раньше, чем гражданских. Этот факт напрямую противоречит тезису Маршалла.
Говорить о «циклах реструктуризации» национального государства более уместно, чем пользоваться понятием единственного критического периода в «формировании нации». Я взяла этот термин из работы Мэсси по экономической реструктуризации39. Он полезен для введения представления об изменении, происходящем на постоянных основах, один пласт за другим, и каждый из них образует отложение, существенно влияющее на будущие практики.
Имеет значение и вопрос о том, охватывает ли обретение обществом гражданских прав всех его взрослых членов сразу или только их часть в конкретный период. В Соединенных Штатах этот разрыв переваливает далеко за сотню лет — с 1840-х по конец 1960-х годов. В Британии он короче: женское избирательное право (1928) отделяли от мужского несколько десятилетий. Во многих молодых независимых африканских и азиатских обществах оно было предоставлено всем одновременно — вместе с обретением национальной свободы в 1950-е и 1960-е годы. Вероятно, нелишне вспомнить о том, что в начале 1960-х в некоторых африканских и азиатских государствах уже было всеобщее избирательное право, между тем как в США — лишь частичное. Предоставление всем полных гражданских прав, несомненно, являлось для ранее зависимых колоний одним из способов претендовать на статус нации.
Реструктуризация государств в терминах степеней демократизации имеет ряд интересных глобальных моделей. Большинство европейских и североамериканских государств в период с XVIII до середины XX века предоставляли гражданские права разным слоям населения постепенно. Многие постколониальные государства предоставили всем сразу полные гражданские права в середине XX века. Некоторые страны утратили демократию. Такое обычно случается разом, вследствие военного переворота, когда все люди одновременно лишаются права голосовать. Однако, с 1979 года появилось серьезное исключение из данной ситуации: с подъемом исламского фундаментализма, когда власть перешла к мусульманскому духовенству, как, например, в Иране, в гражданских и политических правах было отказано только женщинам.
ЖЕНЩИНЫ, МИЛИТАРИЗМ И НАЦИОНАЛИЗМ
Взаимосвязь пола и национализма может быть опосредована в различных отношениях женщин и мужчин к милитаризму. Самая известная попытка связать эти темы звучит у Вирджинии Вульф в «Трех гинеях», где женщина-пацифистка говорит: «Как женщина, я не принадлежу ни к какой стране. Как женщина, я не хочу иметь никакой страны. Как женщина, я считаю своей страной весь мир»40. Часто, хотя отнюдь не всегда, принято думать, что женщины более миролюбивы и менее воинственны, чем мужчины41. Некоторые авторы убеждены, будто больший пацифизм женщин проистекает из особых аспектов тендерной идеологии42. Подходящее это объяснение или нет, но эмпирически факт остается фактом: мужчины и женщины готовы на вооруженную защиту националистических проектов, поддержку движений за мир или политиков, расположенных к наращиванию военной мощи, в неодинаковой мере43. Вопрос в том, есть ли связь между такой меньшей воинственностью и поддержкой национализма. Отражается ли женское предпочтение ненасилия на их позиции по «национальному» проекту таким образом, что они оказываются менее готовыми к достижению националистических целей при помощи силы, чем мужчины? Если они менее готовы к использованию определенных средств для достижения данных целей, то выглядят ли они от этого в меньшей степени националистами и означает ли это, что они на самом деле таковы? То есть является ли меньшая воинственность женщин причиной их меньшего национализма? Или это значит, что они привержены какому-то иному национализму? Или женщины оказывают больше поддержки транснациональным проектам?
Ярчайший пример, который говорит о связи между женской склонностью к ненасилию и большей степенью их интернационализма, являет женский лагерь мира 1980-х годах в Гринхэм Коммон, этот образчик свободных международных объединений женщин в лагеря мира в знак протеста против ядерного оружия, войны и социальных систем, которые питают милитаризм. Женские мирные инициативы могут рассматриваться здесь как фактор, влияющий на существо национального проекта. Другим современным примером объединения, в котором взаимосвязаны антимилитаризм и интернационализм, служит движение «зеленых». Это политические группы, заявляющие о себе и в парламенте, и на иных политических сценах, выступающие за экологически выверенные меры и включающие в себя феминистскую программу в качестве неотъемлемой части своей политики. Им свойственно глубоко интернационалистическое мировоззрение, сторонники которого найдутся и в «третьем мире»4'1, и в «первом»: партия «зеленых» боролась на выборах в странах ЕЭС как в большей степени европейская партия, чем любая другая политическая группировка. Здесь экологическая политика, феминизм и интернационализм сливаются в единую политическую программу. Дальнейшие свидетельства связи женщин и пацифизма можно выявить в опросах общественного мнения, которые исправно показывают, по крайней мере в Британии и США, что женщины менее склонны поддерживать военизированные способы защиты нации45.
Взаимосвязь национализма и милитаризма может быть и обратной. Здесь большая приверженность женщин миру и оппозиция милитаризму могут рассматриваться как вытекающие из их меньшей привязанности к «собственной» нации. Не потому ли женщины куда реже находят войну на националистической почве стоящей свеч, что «победоносный» результат принесет им не столь много подлинных выгод, как мужчинам, и в меньшей степени изменит их положение в обществе, чем положение мужчин? В то время как кое-кто из мужчин будет сдвинут с руководящих позиций на подчиненные, с женщинами, в свою очередь, такое вряд ли произойдет. И наоборот: менее ли выражен зазор между мужским и женским милитаризмом в тех обществах, где женщинам вследствие большего равенства полов есть за что побороться в подобных конфликтах?
Тот факт, что женщины, как правило, в меньшей степени поддерживают милитаризм, таким образом, по-разному влияет на взаимоотношения пола с национализмом. Здесь мы видим также большую нацеленность женщин на мир и сотрудничество между нациями, чем на воинствующий национализм. Лозунг «зеленых» «думай глобально, действуй локально» очень близок к типичной практике феминисток и женщин в целом.
ГРАНИЦЫ ТЕНДЕРНЫХ ОТНОШЕНИЙ
Таким образом, политическая активность женщин может иметь иной пространственный диапазон, нежели активность мужчин. Я полагаю, что женская политическая активность, как правило, носит более локальный и менее националистический характер, чем активность мужчин. Прежде чем обсуждать этот вопрос далее, я намерена исследовать различия в важности ряда крупномасштабных политических организаций для женщин и мужчин.
Женщины реже мужчин участвуют в формальной избирательной политике. Женщин чаще можно встретить в выборных органах местного, чем национального управления. В Британии после выборов 1987 года женщины составили 6,6 процента членов Палаты общин, между тем как в результате выборов 1985 года в местные советы — 19 процентов управляющих на местах. Существует расхожее представление, будто женщины не создают крупномасштабных национальных организаций. Однако на самом деле такие организации есть. Это массовые, национальные женские организации, например Институты женщин, Гильдии городских женщин, Союзы матерей. Так что не следует преувеличивать тезис о различии пространственных масштабов мужских и женских политических организаций. Тем не менее часто считается, что женщины активнее мужчин действуют в организациях меньшего территориального охвата.
С целью отделить друг от друга разные социальные модели и группы я использовала разнообразные понятия и категории — этнической группы, «расы» и нации. Кроме этих, есть еще ряд других — религия, империя, общий язык. Последние часто используются для проведения различий между мужскими группами. Поэтому применительно к тендеру вопрос логично поставить так: одинаковы ли понятия, которые указывают на различия между мужчинами, и понятия, используемые для обозначения различий между женщинами? И вообще идентичны ли различия между мужчинами различиям между женщинами или нет? Характерна ли для женщин такая же привязанность к «своим» этническим и прочим группам, защита их интересов и тому подобное, как для мужчин?
На эти вопросы есть несколько вариантов ответов. Во-первых, если считать, что интересы мужчин и женщин идентичны, то вряд ли будет возможно обособить их друг от друга. Однако такое представление в существенной мере несостоятельно. На самом деле мужчины и женщины занимают различное положение в обществе и поэтому имеют различные интересы. Однако отражаются ли данные различия на различиях на уровне этнического/национального/«расового»? Во-вторых, если женщины страдают или, напротив, имеют выгоду от этнического доминирования наравне с мужчинами, тогда у них могут быть одинаковые этнические/национальные/«расовые» интересы. В-третьих, различным этносам/нациям/«расам» присущи различные модели тендерных отношений, из которых одни могут считаться предпочтительней, чем другие. На этой почве могут рождаться различные тендерные оценки, касающиеся достоинств данного этнического/национально-го/«расового» проекта. Это по-прежнему зависит от тех же этнических/национальных/«расовых» границ, что и опыт мужчин, но уже может повлечь за собой различие в оценке проектов этничности/нации/«расы» мужчинами и женщинами (или, точнее сказать, некоторыми из мужчин и некоторыми из женщин). В-четвертых, если учесть, что этничность, нация, «раса», религия, язык и другие критерии границ между социальными группами часто пересекаются, но обычно не совпадают, то, возможно, одни из этих границ будут более значимыми для женщин, а другие — для мужчин. Например, для женщин религиозный критерий границ может оказаться более важным, чем «национальный», чего никак нельзя будет сказать о мужчинах, так что если две эти системы находятся в конфликте друг с другом, то мужчины и женщины, вероятно, будут расходиться во взглядах. В таких случаях могут быть затронуты вопросы о связи милитаризма и национализма. В-пятых, большим и малым группам могут быть присущи большие или меньшие различия в тендерных дискурсах. (По предположению Джиллиган, женщины имеют иные критерии моральной оценки46.)
ЖЕНЩИНЫ, НАЦИЯ И ЕВРОПА
Перемены в отношениях между государством (Великобританией) и наднациональным образованием (ЕЭС) иллюстрирует проблема различных ограниченных единиц, обладающих различными тендерными отношениями. Она также доказывает, как важно видеть в истории государства не единственный критический период формирования, вопреки рассмотренному выше аргументу. Тендер, этничность и класс различным образом соотносятся с «нацией», государством и наднациональными институтами, подобными государству. Это потому, что факторы, детерминирующие тендер, класс и этничность, различны. Стало быть, национальное государство имеет неодинаковое значение в их развитии.
Пример такого влияния можно найти в развитии ЕЭС. Центральные институты ЕЭС долго поддерживали практику «равных возможностей»47. Формально она утвердилась в ЕЭС по Римскому договору, который успешно выполняет роль конституции наднационального Европейского сообщества. Эти формальные правила нашли эффективное применение в жизни отчасти благодаря действиям некоторых руководителей ЕЭС. Также совершенно очевидно, что отнюдь не в интересах тех стран, в которых законодательно закреплено равенство возможностей, позволять другим странам использовать вспомогательный женский труд, так как это может привести к подрыву их промышленности. Непокорные национальные государства были приведены в соответствие с этой линией с помощью постановлений Европейского Суда и директив комиссий ЕЭС, за которыми последовали изменения в национальных законодательствах.
В Соединенном Королевстве эти изменения не были восприняты пассивно; им предшествовала долгая и сложная история сопротивления, чередующегося с согласием. В частности, представители британских властей в органах ЕЭС, как правило, выступали против расширения политики равных возможностей. Они пользовались правом вето, дабы предотвратить распространение политики равных возможностей ЕЭС на отпуск по уходу за ребенком и частично занятых работников. В силу этого тендерная политика, предпочитаемая британским руководством, отражалась на действиях ЕЭС. Тем не менее многие меры все-таки были навязаны упорствующим британским властям. Одной из наиболее важных являлась поправка «о равной стоимости» к законодательству о равенстве в оплате труда. Это существенно расширило возможности женщины требовать равной с мужчиной заработной платы. Для этого ей больше не приходилось искать мужчину, выполняющего «ту же или похожую» работу, что в условиях профессиональной сегрегации было совсем не просто. Теперь она могла требовать равной оплаты с мужчиной, чья работа имела ту же стоимость, что и ее собственная (это обычно устанавливалось неким методом оценки труда). В США, там, где вводились подобные меры, они часто влекли за собой 20-процентное увеличение женского заработка. Десятки тысяч таких же случаев сегодня находятся в процессе рассмотрения британскими промышленными судами.
Здесь мы видим, как наднациональное образование оспаривает и изменяет тендерные отношения в национальном государстве. Объяснение данного факта основывается на двух ключевых моментах. Во-первых, это дифференцированное представительство женских интересов на уровне наднационального органа, ЕЭС, в отличие от национального — например, британского государства. Во-вторых, это отношения между ЕЭС и британским государством.
Тендерные отношения в сегодняшней Великобритании невозможно понять до конца, не проанализировав взаимоотношения Британского государства с ЕЭС, то есть, вопросы «нации» и «государства» играют существенную роль в изменении современных британских тендерных отношений. Чем больше британское государство утрачивает независимость от своего визави — ЕЭС, тем более крепнут и, видимо, будут крепнуть впредь законодательство и практика равных возможностей. В этом смысле потеря британского суверенитета — в интересах женщин.
ФЕМИНИЗМ, НАЦИОНАЛИЗМ И ВЕСТЕРНИЗАЦИЯ
Другим примером транснациональной категории, применимой к тендерным отношениям, является «вестернизация». Тема возможной связи между феминизмом и вестернизацией важна в вопросах политической мобилизации вокруг националистических проектов, а также при рассмотрении темы феминизма и антифеминизма'8. Является ли феминизм транснациональным феноменом или ему свойственна национальная и этническая специфика?
В «третьем мире» критика феминизма часто основывается на том, что, во-первых, у него западные истоки и, во-вторых, это делает его менее уместным в этих странах, чем если бы он имел в них свои, национальные корни. Здесь на самом деле возникает еще два вопроса: является ли феминизм транснациональным политическим движением? И западного ли он происхождения?
Дело в том, что род требований, выдвигаемых феминистками, не носит национальной окраски. Кроме того, феминистки обычно читают труды феминисток из других стран. Но также верно и то, что большое количество феминистских произведений родилось на Западе.
Однако это не значит, будто феминизм не может быть порожден местными условиями. Джаявардена приводит сильные аргументы в пользу того, что движения феминизма в «третьем мире» были организованы женщинами «третьего» же мира в их собственных интересах, как уже обсуждалось выше49. Эванс показывает, что первая волна феминизма имела место не только во многих европейских странах, включая Россию, а также в Австралии и Северной Америке, но что также существовали и международные феминистские организации50.
Вопрос, конечно, в том, подвергаются ли женщины в разных странах одним и тем же формам подчинения. Если да, то, видимо, женщины разных стран должны выражать и аналогичные требования. Тогда логично предположить, что литература, написанная по этим проблемам, и тактика, выработанная по ним, в одной стране будут уместными и в другой. Иными словами, есть формы феминизма, имеющие международное значение. Такие авторы, как Джаявардена и Эванс, свидетельствуют, что феминистки по всему миру были убеждены в подобной общности своих движений. То есть феминизму и моделям тендерных отношений присущи значительные транснациональные аспекты.
Однако не стоит недооценивать и значения «упрека» в том, что феминизм и продвижение женщин в публичную сферу имеют западные истоки. Даже если он несправедлив, это ничуть не умаляет важности данного утверждения в контексте национальной борьбы. Вопрос о том, насколько мужские элиты склонны расценивать женское присутствие в общественной сфере как западный стиль, часто относится к области локальной борьбы. Кроме того, «западное» трактуют по-разному. Порой эпитет «западный» объединялся с понятием «современного» (как в Турции времен Ататюрка и в Иране при шахе), и тогда он содействовал внедрению мер, направленных на повышение роли женщин в государственной сфере. В других случаях эпитет «западный» ассоциируется с образом «ненавистного чужака и империалиста-угнетателя», и тогда связанные с ним меры препятствуют выдвижению женщин в публичную сферу (например, в Иране при Хомейни). Таким образом, соединение феминизма или присутствия женщин в общественной жизни с понятием «западный», в зависимости от обстоятельств, может либо способствовать, либо препятствовать таким преобразованиям. Анализ того, какие обстоятельства приводят к каждому из результатов, требует рассмотрения не только вопросов пола, но также вопросов этничности/нации/«расы» и международного порядка.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Проблемы пола невозможно анализировать вне контекста этнических, национальных и «расовых» отношений; но и эти последние не могут рассматриваться в отрыве от пола. И дело не в том, чтобы просто дополнить один анализ другим; скорее они должны влиять друг на друга, находясь в динамичной связи.
Модели тендерных отношений подчас занимают те же пространственные сектора, что и отношения классов, этносов, наций и «рас», но чаще это бывает не так. Из имеющихся в нашем распоряжении фактов видно, что в общей пропорции политической активности женщин и мужчин активности первых присущ одновременно более глобальный и более локальный характер, чем активности вторых. Однако, поскольку такие свидетельства ограничены, данный вывод имеет пробный характер. Активность женщин реже, чем активность мужчин, выходит на национальный уровень. Общие черты в сущности тендерных отношений иногда выходят за пределы национальных границ, а также этнической и «расовой» специфики. В то же время «персональное» является обычно политическим.
В отношениях между феминизмом и национализмом решающую роль играет милитаризм, поскольку мужчины и женщины чаще всего, хотя не всегда, по-разному воспринимают войну. Это может означать, что женщины в одно и то же время менее воинственны и менее националистичны, так как в милитаризме обычно усматривают неотъемлемый аспект национального проекта.
За осуществление национального или этнического проекта будут бороться социальные группы, различающиеся во многих отношениях, но прежде всего по классу и полу. Таким образом, отношения между нациями отчасти являются результатом многих локальных, специфически тендерных столкновений.
Сегодня борьба за гражданские права — это демократический проект. Согласно общеизвестному политическому дискурсу, это ведет к полному участию всех взрослых, независимо от «расы», этнической принадлежности, пола или веры, в государственной жизни. Это также национальный проект, причем, несомненно, такой, посредством которого «нация» как проект хочет добиться законного статуса в глазах и жителей страны, и «международного сообщества». Ученым-обществоведам следует уделять больше внимания именно новому значению термина «гражданин», нежели ограниченному прежнему значению, принятому в древнегреческих городах-государствах, где оно не распространялось на женщин, рабов и «чужаков».
ПРИМЕЧАНИЯ
1. См. Anthony D. Smith. Theories of Nationalism. L., 1971, и The Ethnic Origins of Nations. Oxford, 1986.
2. CM. Ernest Gellner. Nations and Nationalism. Oxford, 1983; Kite Kfdourie. Nationalism. L., 1966; Smith. Theories of Nationalism и The Ethnic Origins of Nations.
3. Cynthia Enlof. Bananas, Beaches and Bases: Making Feminist Sense of International Politics. L., 1989; Kumari Jayawardena. Feminism and Nationalism in the Third World. L., 1986; Nira Yuual DauiK and FlouaAnthias (eds.). Woman — Nation — State. L., 1989.
4. CM. Michael Mann. Ruling Class Strategies and Citizenship //Sociology. Vol. 21, no. 3. 1987. P. 339—354; Brian Turner. Citizenship and Reformism: The Debate over Reformism. L., 1986, и Outline of a Theory of Citizenship //Sociology. Vol. 24, no. 2. 1990. P. 189—217.
5. Например, Michael Mann. A Crisis in Stratification Theory? Persons, Households/Families/ Lineages, Genders, Classes and Nations // Gender and Stratification / Ed. Rosemary Crompton and Michael Mann. Cambridge, 1986.
6. Ср.: Michael Mann. Gender and Stratification, и A History of Power form the Beginning toA. D. 1760. Vol. 1: The Sources of Social Power. Cambridge, 1986; Brian Turner. The Body and фSociety. Cambridge, 1987.
7. Например, Mary Daly. Gyn/Ecology: The Methaethics of Radical Feminism. L., 1978.
8. Например, ношение колокольчиков.
9. Например, Enloe. Bananas, Beaches and Bases; Jayawardena. Feminism and Nationalism; Nira Yuval-Davis and Floya Anthias. Introduction, Woman — Nation — State.
10. Nira Yuval-Dauis and Floya Anthias (eds.). Woman — Nation — State; Enloe. Bananas, Beaches and Bases; Jayawardena. Feminism and Nationalism.
11. Nira Yuval-Davis and Floya Anthias. Introduction, Woman — Nation — State.
12. Ibid. P. 7.
13. Francesco Klug. «Oh to be in England»: The British Case Study // Woman — Nation — State / Ed. Nira Yuval-Davis and Floya Anthias.
14. Marie de Leperuanche. Women, Nation and State in Australia // Woman — Nation — State.
15. Deborah Gaitskell, Elaine Unterhalter. Mothers of the Nation: A Comparative Analysis of Nation, Race and Motherhood in Afrikaner Nationalism and the African National Congress // Woman — Nation — State.
16. Floya Anthias. Women and Nationalism in Cyprus // Woman — Nation — State; Deniz Kandijoti (ed.). Women, Islam and the State. L., 1991.
17. Christine Obbo. Sexuality and Domination in Uganda // Woman — Nation — State.
18. HalehAfshar. Women and Reproduction in Iran // Woman — Nation — State.
19. Feminism and Nationalism.
20. Ibid. P. 2—3.
21.Ibid.P. 3.
22. Ibid. P. 8.
23. Ibid. P. 259.
24. Ibid. P. 256.
25. Ср.: Swasti Miller. Common Fate, Common Bond: Women in the Global Economy. L., 1986; John Urru. The Tourist Gaze. L., 1990.
26. Например, Enloe. Bananas, Beaches and Bases. P. 44.
27. Ibid. P. 48.
28. Ibid. P. 49—50.
29. Ibid. P. 49.
30. Ibid. P. 44.
31. Ibid. P. 64.
32. Например, Daly. Gyn/Ecology.
33. Ср.: Michael Mann. Gender and Stratification и The Sources of Social Power; и Turner. The Body and Society.
34. CM. Firestone // Sylvia Walby. Theorizing Patriarchy. Oxford, 1990.
35. Более полное представление можно получить по: Walby. Theorizing Patriarchy.
36. Mann. Ruling Class Strategies.
37. Turner. Theory of Citizenship.
38. Smith. Ethnic Origins of Nations.
39. Doreen Massey. Spatial Divisions of Labour: Social Structures and the Geography of Production. L., 1984.
40. Virginia Woolf. Three Guineas. L., 1938.
41. См.: Erika Gudworth. Feminism and Non-Violence: A Relation in Theory, in History and Praxis. Unpublished MSc dissertation. London School of Economics, 1988; Sybil Oldfield. Women Against the Iron Fist: Alternatives to Militarism, 1990—1989. Oxford, 1989.
42. CM. Sara Raddick. Maternal Thinking. Boston, 1989.
43. Beatrix Campbell. The Iron Ladies: Why do Women Vote for Tory?. L., 1987; Gudworth. Feminism and Non-Violence; Hester Eisenstein. Contemporary Feminist Thouhgt. L., 1984; Cynthia Enloe. Does Khaki Become You? The Militarization of Women's Lives. L., 1983.
44. CM. Vandana Shiva. Staying Alive: Women, Ecology and Development. L., 1989.
45. CM. Zilla Eisenstein. Feminism and Sexual Equality: Crisis in Liberal America, N. Y., 1984.
46. Carol Gilligan. In a Different Voice: Psychological Theory and Women's Development, Cambridge, Mass., 1982.
47. CM. Jeanne Gregory. Sex, Race and the Law: Legislating for equality. L., 1987; Catherine Hoskins. Women's Equality and the European Community // Feminist Review. 1985, 20 (summer). P. 71—88.
48. CM. Jayawardena. Feminism and Nationalism.
49. Ibid.
50. Richard Evans. The Feminists: Women's Emancipation Movements in Europe, America and Australia 1840—1920. L., 1977.

Вердери Кэтрин. Куда идут "нация" и "национализм"?

Вердери Кэтрин. Куда идут "нация" и "национализм"? (текст статьи) // Нации и национализм / Б.Андерсон, О.Бауэр, М.Хрох и др. М.: Праксис, 2002.
НАЦИЯ И НАЦИОНАЛИЗМ: ЧТО ОНИ ТАКОЕ?В период 80-х и 90-х годов научная индустрия, созданная вокруг понятий нации и национализма, приобрела настолько обширный и междисциплинарный характер, что ей стало впору соперничать со всеми другими предметами современного интеллектуального производства. Я беру понятие «нации» в антропологическом смысле, в качестве основного оператора всеохватывающей системы социальной классификации. Эти системы не просто классифицируют; будучи институционализированы, они также закладывают основы власти и легитимности с помощью задаваемых ими категорий, которым придается одновременно естественный и социально реальный характер. Таким образом, нация — это аспект политического и символического/идеологического порядка, а также мира социального взаимодействия и чувства. В течение многих веков она являлась важным элементом системы социальной классификации. Это не удивительно, если принять во внимание ее коренное значение — «быть урожденным», — идея, благодаря которой любая система категорий неизбежно будет выглядеть естественной. Однако в прошлом, как нам напоминает, в частности, историк Эрик Хобсбаум, она имела и много других значений: это понятие использовалось применительно к гильдиям, корпорациям, союзам в стенах старинных университетов, феодальным сословиям, массам людей и группам, основанным на явно общей культуре и истории1. Во всех случаях оно служило инструментом отбора — тем, что сплачивает в общую массу одних людей, которых нужно отличать от других, существующих бок о бок с этими первыми2; вот только критерии, которые использовались при этом отборе, то, во что выливалось или для чего имело значение «быть урожденным» — например, передача ремесленных навыков, аристократические привилегии, гражданская ответственность и культурно-историческая общность, — варьировались в зависимости от времени и контекста.
В современную эпоху нация стала мощным символом и основой классификации в международной системе национальных государств. Ею обозначаются отношения между государствами и их подданными, а также между одними государствами и другими; это идеологический конструкт, играющий важную роль в определении позиций субъектов как в рамках современного государства, так и в рамках международного порядка. Это значит, что нация имеет решающее значение для определения способа связи государства со своими подданными, который отличает их от подданных других государств, а также для его внешнего окружения. В качестве символа нация служит легитимации многочисленных социальных движений и действий, часто имеющих очень разные цели. Она действует как символ по двум причинам. Во-первых, как все символы, она неоднозначна. Поэтому люди, которые им по-разному пользуются, могут привлекать на свою сторону в корне различные аудитории (как у себя дома, так и на международной арене), которые будут считать, что понимают под этим одно и то же. Во-вторых, его использование пробуждает чувства и склонности, которые формировались по отношению к нации на протяжении десятилетий так называемого национального строительства.
С этой точки зрения национализм представляет собой политическое применение символа нации при помощи дискурса и политической деятельности, а также чувство, которое заставляет людей реагировать на его применение. В самой своей сути национализм есть гомогенизирующий, дифференцирующий или классифицирующий дискурс, или приведения к однородности: он адресует свой призыв людям, которых предположительно что-то объединяет друг с другом, противопоставляя их тем людям, которых, опять же предположительно, ничто не связывает между собой. В современных видах национализма такими наиболее важными общими вещами служат определенные формы культуры, традиции и особая история.
Однако современные виды национализма действовали от имени по крайней мере двух основных значений нации как отношения между государствами и их подданными. Эрик Хобсбаум определяет два принципиальных смысла нации в Новое время как отношение, известное под названием гражданства, в рамках которого нацию составляет коллективный суверенитет, основанный на общем политическом участии, и отношение, известное как этничность, в рамках которого в нацию включаются все те, кого предположительно связывают общие язык, история или культурная идентичность в более широком понимании3. Последнее отношение наиболее часто связывается с термином «национализм», но это не единственное его значение. Смешение и наложение подобных значений в политике всякий раз заводит в тупик исследователей, если сами они мыслят под нацией и национализмом что-то одно. Мы можем привести ряд дополнительных значений нации, которые проникли в политический дискурс, — это, например, идеал отношений между подданными и государством в условиях государственного социализма, акцентом на их как-бы-семейной зависимости, которую я называю социалистическим патернализмом4. Любые из этих (или иных) значений либо их некая комбинация могут использоваться в рамках определенного применения символа нации, то есть его значение нельзя определить простым допущением.
Эти наблюдения позволяют нам выделить три ловушки, которых изо всех сил должны избегать (хотя им это зачастую не удавалось) исследователи нации. Во-первых, необходимо понять, какой смысл понятия нации имеет отношение к исследуемому контексту, а не пытаться навязать его современный смысл средневековой реальности, французский смысл кенийской реальности или смысл, принятый в XIX веке, стремительно развивающейся реальности сегодняшних дней. Во-вторых, следует рассматривать нацию как символ, а всякий данный национализм — как имеющий множество значений, выдвигаемых в качестве альтернатив и оспариваемых различными группами, которые маневрируют, пытаясь застолбить свое право на определение символа и его легитимирующие воздействия. Из этого вытекает, что нам не следует видеть в национализме социальную действующую силу и задаваться вопросом о том, плохой он или хороший, либеральный или радикальный и благоприятствует ли он демократической политике. Вместо этого мы должны спрашивать: каков тот глобальный, социальный и институциональный контекст, в котором различные группы соревнуются за право контроля над этим символом и его значениями? Какие программы у этих различных групп? Радикальные? Либеральные? Реакционные? Какие социальные условия предрасполагают к успеху одной группы и одной программы по сравнению с другими? Такой подход изымает из «национализма» суффикс «изм» и вновь возвращает его людям, ограниченным социальными структурами. Он также побуждает нас поинтересоваться, адекватен ли термин «национализм» такой инфляции своих смыслов и употреблений? В-третьих, помня о решающей идеологической роли нации в определении способа связи государств со своими подданными, исследователи должны прилагать согласованные усилия к тому, чтобы не попасть под влияние языка национальных идеологий — не воспринимать нации только в соответствии с их текущими определениями, например через культуру, происхождение или историю. Вместо этого мы должны превратить такие понятия в предметы своего изучения и спросить: в каком контексте работает то или иное определение или символизация нации? Что они делают? Используются ли они еще в каких-либо спорах, кроме собственно споров по национальным вопросам? Этот третий пункт можно проиллюстрировать, рассмотрев пять возможных областей исследования наций и национализма.
КАК ТЕПЕРЬ МЫ ДОЛЖНЫ ИССЛЕДОВАТЬ НАЦИИ И НАЦИОНАЛИЗМ?
Что лежит в основе понятия идентичности?

Мы стараемся писать о национальной идентичности так, словно со второй частью этого понятия нет никаких проблем, словно у каждого должна быть некая идентичность или определенные ее виды, но не слишком много. Откуда взялось само понятие идентичности, и почему для людей так важно обладать ею? Что за особая идея личности или человеческого существа заложена в понятии идентичности и какова его историческая специфика? Какой политический, экономический, социальный и символический контекст питает его? Как идентичности конструируются в социальном смысле и как создаются обладающие ими индивиды?
Этот предмет исследования частично пересекается с понятием «собственнического индивидуализма» — им обозначается появление на исторической сцене монад, называемых индивидами, определяющей чертой которых стало обладание, — данное понятие также сопрягается с вопросом о нации, поскольку под нациями подразумеваются коллективные индивиды5. По крайней мере еще в трудах немецкого философа и теолога Иоганна Готфрида фон Гердера нации — как и индивиды — воспринимались в качестве действующих лиц истории, обладающих собственным характером или душой, миссией, волей, духом; у них есть исток/место рождения — в национальных мифах это, как правило, колыбели — и родословная (обычно по отцовской линии), а также жизненные циклы, включающие рождение, периоды расцвета и увядания и боязнь смерти; в качестве своего материального референта они имеют территории, ограниченные, подобно человеческому телу. Нациям, по аналогии с индивидами, приписывают некую идентичность, часто основываемую на так называемом национальном характере. Таким образом, национальная идентичность существует на двух уровнях: на уровне индивидуального чувства национальной принадлежности и на уровне идентичности коллективного целого по отношению к подобным ему другим. Что обозначает эта особенная взаимосвязь идей? Какова социально-историческая сила понятия идентичности с его, на первый взгляд, противоречащими друг другу коренными значениями — того же самого, то есть тождественного, и уникального, — коренными значениями, которые, как и национальные идеологии, одновременно дифференцируют и сводят воедино?
Как становятся членами нации?
Каким образом развилось чувство национальной самости? Мы можем назвать это проблемой национальных субъективностей — именно во множественном числе, ибо нельзя допустить, что существует только одна форма переживания своего Я как национального. Этот вопрос напрямую связан с тем, который был поднят выше: здесь мы спрашиваем о том, как существующие между нацией и индивидом отношения гомологии интернализируют-ся и усваиваются индивидом, проникая в его «внутреннее». Говоря так, я, разумеется, предполагаю, что понятие «внутреннего» действительно лишь в определенном социально-культурном контексте. Не во всех человеческих обществах людям приписывалось обладание особой внутренней сферой".
Здесь крайне полезным оказывается различие между национализмом и принадлежностью к нации, которое проводит антрополог Джон Борман: первый он относит к осознанным чувствам, для которых нация является объектом активной привязанности, а вторую — к повседневным практикам и взаимодействиям, которые порождают глубокое и часто невыраженное ощущение принадлежности, ощущение того, что ты «дома»7. Эти практики и привычные действия могут включать в себя всё, начиная с относительно светских ритуалов ухаживания и создания семьи, находящихся под влиянием государства8, и кончая относительно редкими и зрелищными действиями, такими, как участие в военных столкновениях, которые, возможно, сыграли существенную роль в создании национальной привязанности в период раннего модерна, так что с тех пор поджигатели войн могли и далее рассчитывать на нее9. В основе такого исследования лежит предположение, высказанное Фуко, о формировании современных субъектов при помощи зачастую невидимых практик (Фуко называет их микрофизикой) власти. Чтобы исследовать их, надо отвлечься от шумной и показной риторики националистов и обратиться к технологиям, при помощи которых в тех, к кому апеллируют националисты, тихо и незаметно закладывалась предрасположенность к восприятию нужных идей.
Насколько различной бывает символика нации?
Что мы получаем, рассматривая нацию как символ, а не как вещь? В последних работах по антропологии интерес к национализму дал возможность восприятия национальной риторики во множественном числе, в качестве элементов более масштабной конкуренции за право определения смысла национальной символики и определения самой нации как символа. Для подобной задачи уже бессмысленно использовать термин «националилле», поскольку теперь важнее всего понять, как этот существующий в единственном числе символ — нация — получает столь многочисленные значения. Ориентирующиеся на него группы воспринимают нацию как высший символ, но при этом имеют по отношению к нему разные намерения. Много всего разного вплетается в их конфликты — противоположные идеи о подлинности, об истинном предназначении нации, о культурном достоянии или наследии, о национальном характере и так далее10. Такое исследование ставит вопрос о том, как формируются понятия нации и идентичности и как они воспроизводятся в качестве центральных элементов политической борьбы. В его рамках нация толкуется как конструкт, значение которого никогда не бывает стабильным, а всякий раз изменяется в зависимости от складывающегося баланса социальных сил, и в нем также изучается вопрос о том, какие способы достижения целей этот конструкт обеспечивает определенным группам и почему именно этим группам, а не другим.
Всерьез относиться к употреблению нации в качестве символа — это значит пристально изучать социальные битвы и трения, в рамках которых она становится значимой идиомой, то есть своего рода валютой, используемой в торговле позициями, которые могут не иметь никакого отношения к нации. Например, в постсоциалистической Восточной Европе широко распространяются стереотипы и огульные обвинения в адрес цыган, которых считают лентяями и ворами. Если взглянуть на эти стереотипы с точки зрения этнографии, то станет ясным, что цыгане используются как символ деморализующего вторжения рынка на территории бывшего социалистического блока. Торговлей заняты не только цыгане — но люди приписывают им ответственность за все, что при новом, постсоциалистическом порядке, кажется им возмутительным и вызывающим расстройство. Такого рода подход позволяет объяснить, почему продолжают существовать групповые категориальные рамки даже в отсутствие самой этой группы, как, например, антисемитизм во многих восточноевропейских странах, где евреев можно найти с трудом11.
Кроме того, национальная символизация предполагает такие процессы, в ходе которых группы выделяются или, наоборот, становятся незаметными в обществе. Проект создания нации предусматривает, что несогласные элементы сначала должны быть сделаны различимыми, а затем подвергнуться ассимиляции или устранению. Кое-что из этого может произойти и в прямом физическом смысле, посредством насилия, свежим примером чего могут служить «этнические чистки» в Боснии-Герцеговине. Но эти вещи редко сопутствуют иным, символическим видам насилия, благодаря которым различие сначала делается выпуклым, а затем стирается. Представления о чистоте и испорченности, о крови как носителе культуры или, наоборот, скверны являются фундаментальными для проектов национального строительства. Они заслуживают больше внимания, чем ученые оказывали им до сих пор.
Как мы можем понять пересечение нации с другими социальными операторами?
Этническую принадлежность, расу, тендер и класс, наряду с нацией, можно рассматривать как аспекты формирования идентичности, но они также одновременно являются осями социальной классификации, которые часто идут рука об руку, взаимодействуя сложными способами. В блестящей обзорной статье антрополог Брэкетт Уильяме обсуждает вопрос о том, как проекты и меры государственного строительства определяют множество таких разнообразных осей в процессе гомогенизации, на основе которого складывается форма правления современным национальным государством12. Она считает государство всеобъемлющей структурой, в рамках которой устанавливаются и ниспровергаются символические условности, идет борьба за легитимность, закрепляются групповые отношения и связанный с ними порядок распределения. Государство — это рамки, в которых становятся различимыми и получают свое место понятия, обнаружившие политическую эффективность, — такие, как культура, подлинность, традиция, общее/разделяемое или варварское. Как она пишет, «понятия расы, этничности, локальности и национальности конкурируют между собой за то, чтобы служить ярлыками для различных аспектов процесса [формирования идентичности]»; их контекст — это государство, которое мотивирует различия, а также устанавливает границы, отделяющие внутреннее от внешнего, одно Я от другого13.
Следуя Уильяме, мы должны расценивать современное государство как продукт процесса тотализации, который подразумевает неумолимое стремление к однородности, в то же самое время являющееся процессом исключения. Такая однородность не всегда преследуется как самоцель; она может служить разным задачам, таким, как создание общих основ квалификации рабочей силы или создание пространства, подлежащего государственному управлению14. В последнем случае этот упор на однородность ведет к формированию нации как совокупности всего, чем должно руководить государство, поскольку у всех ее элементов предположительно есть что-то общее. Государствам свойственна различная интенсивность гомогенизирующих усилий, которые в известной степени производны от того, какой властью обладают политические элиты и с каким сопротивлением они сталкиваются. Возможно, этой закономерностью объясняется то, почему определенные государства, особенно в третьем мире, стремятся к менее радикальной гомогенизации, чем другие15.
Как бы то ни было, институциональное закрепление представления об общности предполагает, что на виду сразу оказываются те, кому не посчастливилось иметь такие общие со всеми черты. Поэтому, фиксируя однородность либо общность в своих институтах как норматив, государственное строительство в то же время обусловливает социально-политическую важность различий — иными словами, в его рамках придается значение различиям таких показателей, как этничность, тендер, место жительства и раса, и каждый из них определяется как особый отличительный признак, существенный для государственного проекта гомогенизации. Таким образом, самым обширным из насущных вопросов для изучения национализма является анализ исторических процессов, результатом которых стала особая политическая форма — нации-государства, — по-разному сложившаяся в разных контекстах, а также исследование внутренней гомогенизации, которой эти нации-государства в своих различных контекстах стремились достичь. В каждом случае они добивались однородности в пределах локально варьируемых трактовок схожего и различного, заложенных в таких чертах, как класс, гендер, этничность и раса, впрочем, и это у них в разных местах происходило по-разному.
Как распад национального государства отражается на жизнеспособности и использовании нации как легитимирующего символа в политике?
В сегодняшнем мире участие легитимируется идеей нации или национального государства, даже если его классическая форма лишь несовершенно воплощается в данном эмпирическом случае. Хотя ученые, и не только они, сегодня стали подозревать, что современная форма государства если не отмирает, то переживает серьезное изменение собственной конфигурации16. Международная торговля оружием превратила в посмешище предполагаемую монополию государства на средства насилия. Небывалая подвижность капитала выражается в том, что он перемещается из областей с высокими налогами в области с низкими, многие государства лишаются части своих доходов и промышленной базы, а это ограничивает их способность к привлечению капитала или к формированию его потоков. Утечка капитала заставляет сегодня быть начеку любые национально-государственные правительства17. Возросший поток капитала и идущее вслед за ним перемещение масс населения, создавая пресловутый феномен транснационализма, совершенно беспрецедентным образом ставят под сомнение все эти произвольные, до сих пор принимавшиеся как данность, границы национальных государств18. В результате меняются и границы реального мира — взять, к примеру, развал Советского Союза, Чехословакии и Югославии, не говоря уже об угрозе отделения Квебека от Канады, Кельтского края от Великобритании и так далее, — а также безумие национальной релегитимации, причем не только там, где возникает вопрос о границах, но и в других местах19. В этом свете беспорядки в бывшей Югославии лишь более отчетливо указывают на то, что означает создание национального государства с использованием всех самых насильственных форм гомогенизации и очищения, а также установления и легитимации границ при помощи силы.
Как ни парадоксально, но все это происходит в момент, когда сама форма национального государства вытесняется с исторической сцены. Если, как утверждает географ и социальный теоретик Дэвид Харви2", главную координирующую функцию в новом мировом порядке будет выполнять главным образом финансовый капитал, а не нации-государства со своими границами, то какие последствия это будет иметь для легитимирующего значения нации как символа в международной политике? Может быть, нация тоже держит курс на выход из игры, как утверждает Эрик Хобсбаум21?
У меня есть на этот счет некоторые сомнения. По-моему, больше похоже на то, что у нации снова меняются референтные группы (равно как и ее связь с капиталом), и знаком этих перемен служат те новые основания, на которых сейчас предлагается ее выделять, — примером здесь могут служить арабская нация или нация гомосексуалистов. Понижаются требования к размерам, необходимым нации для выживания. Вдобавок индивиды принуждаются к тому, чтобы идентифицировать себя с чем-то единственным — тем, кто мог бы иметь много таких привязанностей, во всех альтернативных вариантах отказывается (здесь, к примеру, уместно вспомнить потомков смешанных браков в бывшей Югославии), — в то время как в атмосфере ксенофобии и мультикультурализма эти идентичности превращаются в норму в качестве базовых элементов социально-экономической конкуренции и конфликтов. Отсюда следует, что, хотя известное нам понятие нации, возможно, и впрямь уже миновало пик своей актуальности, быть рожденным, как естественное состояние, по-прежнему будет иметь фундаментальное значение для человеческого опыта и научных исследований, хотя бы и в новых формах.
ВЫРАЖЕНИЕ ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ
Благодарю Памелу Болингер, Киру Косник и Мишель-Рольф Труийо за правку этого очерка.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. См. : Eric Hobsbawm. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality. Cambridge,
1990. P. 16—24.
2. Ibid. P. 16.
3. Ibid. P. 18-20.
4. Такая форма отношений государства с подданым в случае с Румынией связана с «социалистической нацией». Вместо акцента на политических правах или этнокультурном подобии, социалистический патернализм постулировал моральные узы, связывающие подданных с государством, — это их права на долю в перераспределенном общественном продукте. Предполагалось, что подданные не являются ни политически активными гражданами, ни схожими между собой в этническом смысле: от них требовалось, подобно малым детям в семье, быть благодарными потребителями благ, которые выбирали для них правители. У подданного это скорее рождало чувство зависимости, чем участия, которое культивируется в гражданском обществе, или солидарности, возможной при этническом национализме.
5. См.: С. В. Macpherson. The Political Theory of Possessive Individualism: Hobbes to Locke. Oxford, 1962; Louis Dumont. Religion, Politics, and Society in the Individualistic Universe // Proceeding of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland. 1970, L. P. 31 — 45; и Richard Handler. Nationalism and the Politics of Culture in Quebec. Madison, Wis., 1988.
6. Понятие «внутреннего» в том числе исторически связано с возникновением понятия о личности; признание этого внутреннего мира стало возможным благодаря психологическим исследованиям Фрейда и всех других, кто ввел понятие бессознательного. См.: Hannah Arendt. The Origins of Totalitarianism. N. Y., 1958.
7. John Borneman. Belonging to the Two Berlins: Kin, State, Nation. Cambridge, 1992. P. 339, n. 19.
8. Этому уделено основное внимание в той же работе.
9. Этот вопрос, в частности, поднимает Чарльз Тилли. См. статьи в: Charles Tilly. The Formation of National States in Western Europe. Princeton, 1975.
10. См., например: Virginia Domingufz. People as Subject, People as Object. Madison, Wis., 1990; Handler. Nationalism and the Politics of Culture in Quebec. Madison, Wis., 1988; Katherine Verdery. National Ideology under Socialism: Identity and Cultural Politics in Ceausesku's Romania. Berkeley; Los Angeles, 1991; и Brackette F. Williams. Stains on My Name, War in My Veins: Guyana and the Politics of Cultural Struggle. Durham, NC, 1991.
11. Более подробно об этом см.: Katherine Verdery. Nationalism and National Sentiment in Post Socialist Romania // Slavic Review. 1993, 52 (summer).
12. CM. Brackette F. Williams. A Class Act: Antropology and the race to Nation Across Ethnic Terrain//Annual Review of Anthropology. 18, 1989. P. 401—444.
13. Ibid. P. 426. Также см.: David Campbell. Writing Security: United States Foreign Policy and The Politics of Identity. Minneapolis, 1992. P. 8.
14. Ср.: Ernest Gellner. Nations and Nationalism, Ithaca, 1983.
15. Этот вопрос возник в диалоге с Мишель-Рольф Труийо.
16. См. прогнозы Хобсбаума в конце «Nations and Nationalism since 1780», а также любые работы Чарльза Тилли, такие как Prisoners of the State // International Social Science Journal. Vol. 44, 1992. P. 329—342, и Coercion, Capital, and European States, A. D. 990—1990. Oxford,
199O.
17. David Harvey, The Condition of Postmodernity: An Inquiry into the Origins of Cultural Change. Oxford 1989. P. 164.
18. Логичней было бы назвать это «транс-государственностью».
19. Kira Kosnick. Boundaries and the Production of National Identity. Manuscript, authors files.
20. Harvey. The Condition of Postmodernity. P. 164—165.
21. Hobsbawm. Nationsand Nationalism since 1780. P. 181 — 183.

Гопал Балакришнан. Национальное воображение

Гопал Балакришнан. Национальное воображение (текст статьи) // Нации и национализм / Б.Андерсон, О.Бауэр, М.Хрох и др. М.: Праксис, 2002
НАЦИОНАЛЬНОЕ ВООБРАЖЕНИЕ
Эрик Хобсбаум в последней главе своего всеобъемлющего исследования по истории национализма заявляет, что лучшая пора национализма как исторического явления осталась позади1. Пользуясь гегелевской метафорой, он высказывает предположение, что национальное государство нынче переживает закат своей исторической жизнеспособности и его превращение в окаменелость расчищает путь более глубоким исследованиям его истоков, последствий и возможного будущего. В дальнейшем это его утверждение вызвало определенную критику со стороны тех, кто счел, что взрыв инспирированных националистическими движениями событий в бывшем коммунистическом мире делает предположение Хобсбаума абсолютно несостоятельным. На самом деле суждение Хобсбаума вполне подходило для того, чтобы учесть начало и усугубление национальных конфликтов в подобных контекстах. Его заявление о том, что национальное государство больше не является вектором исторического развития, означает лишь, что господствующие направления государственного строительства, иммиграции и экономической жизни в самых динамичных обществах мира уже выходят за рамки привычных национальных измерений.
Несмотря на заигрывания с Гегелем, идея капитализма, выходящего за пределы национального государства, на самом деле составляет одну из центральных тем классического марксизма. Принято думать, что на стадии империализма, ультра-империализма или просто старой доброй свободы торговли капиталистические законы развития должны внезапно вырваться на волю из тесных рамок национального рынка. Тезис, который мы обнаруживаем в «Манифесте Коммунистической партии», безусловно, является более сложным: заявление, будто все основательное, в том числе национальность, при этом перемалывается в порошок, уравновешено здесь другим утверждением о том, что тот же самый капитализм дает начало территориально фиксированной и юридически неизменной структуре современного буржуазного государства. Хотя на страницах «Манифеста» два эти мотива сталкиваются друг с другом, Маркс и позднее марксисты, верившие в неизбежность пролетарских революций, делали больший акцент на первом из них, ибо именно в нем диалектически воплощается способность растущего, приобретающего космополитические масштабы рынка к тому, чтобы вызывать усиление рабочего класса в соответствующих же масштабах. Транснационализация производительных сил, условия для которой сегодня готовит капитализм, является исторически беспримерной. Однако, вопреки ожиданиям Маркса, ее основные тенденции, возможно, подорвут саму основу успешной классовой борьбы в развитых промышленных обществах, и, в отличие от прошлых неудач этой борьбы, из новых теперь нелегко будет извлекать уроки на будущее — уроки относительно тех условий, при которых организованный рабочий класс снова станет «сильнее, настойчивее, мощнее».
ПРОСТРАНСТВО БОРЬБЫ
Согласно Марксу, современная классовая борьба проходит ряд исторических этапов — начиная со стачек и разрушения машин и заканчивая общенациональными гражданскими войнами. Для того чтобы классовая борьба протекала успешно, неуправляемой конкуренции всех со всеми не должно быть места в среде трудящихся. Исторически э'. о достигалось только тогда, когда государство было вынуждено признать, что покупка рабочей силы на национальном рынке в существенной степени должна быть следствием политически регулируемой классовой борьбы и переговоров. Поэтому государство в теории Маркса — не просто полезное орудие господствующих классов, но и, возможно, негласное пространство и средоточие борьбы против этих классов, утверждающее ее результаты. Закат государства, отнюдь не создавая условий для более влиятельных объединений рабочего класса, лишь усугубил его функциональную зависимость от капитала; вместе с ним грозят исчезнуть арена и границы упорных коллективных действий против последнего.
Этот процесс трудно понять, пользуясь принятой марксизмом системой координат, — и не только из-за ограничений, налагаемых ею на собственную теорию государства. Скорее этот упрек относится к антропологической основе марксистской теории исторического развития. Для Маркса безостановочное поэтапное распространение мирового капитализма означало, что последний лишь временно может выйти за рамки направленного против него коллективного действия. Капиталистические законы движения, даже последовательно размывая культурную и материальную основу всех ограниченных форм участия (локального, национального, религиозного), должны, как он полагал, непрестанно воссоздавать основу классовой солидарности на все более космополитических уровнях. Никакая другая марксистская идея в такой степени не дискредитирована сегодняшней жизнью, как эта; даже для намеков на подобного рода диалектику не осталось ни малейшего повода.
Режи Дебре утверждал, что основные победы «левых» в этом столетии были обусловлены неуясненными ими самими связями с нацией, а будущее «левых» зависит от их способности заново изобрести свою национальную политику применительно к XXI веку2. Под такой стратегической оценкой кроется притязание на то, что истоки политического действия в конечном счете восходят к пафосу национального единства, ибо только в качестве «народа» массы врываются в политическую жизнь и самостоятельно творят историю. В этом свете нации оказываются в современной политике чем-то вроде «групп-в-слиянии» из сартровской философии: в экзистенциальном плане более сплоченные и решительные, чем класс. Такое противопоставление нации классу, на первый взгляд, может показаться искусственным в социологическом плане, поскольку эти группы не являются в строгом смысле сравнимыми между собой. Классы — это группы, которые формируются при господстве отношений эксплуатации, разделяющих общество; а национальность есть особая культурная или политическая форма существования, которая приемлема для общества в целом. Аргумент о том, что пролетариат возник в современной истории как политическая сила только в качестве национального класса, безусловно, предполагает, что нация и класс, отнюдь не являясь конкурирующими, взаимно исключающими друг друга основами человеческой организации, как минимум дополняют друг друга. Открытый конфликт между ними возник лишь на короткий период в начале этого века на уровне борьбы двух соперничающих «мифов» — о национальной судьбе и социалистическом интернационализме. Муссолини, с подачи Сореля, полагал, что эффектные победы первого принципа над вторым в те редкие и решающие моменты, когда они вступали в открытый конфликт, служили достаточным подтверждением того, что интернациональный социализм есть «низменная мифология». Это суждение, на первый взгляд вполне состоятельное, тем не менее маскирует реальную причину того, почему интернациональный социализм не выдержал испытаний ни в 1914 году, ни аналогичных проверок в другое время: в отличие от национальных государств, у него никогда не было достаточной организационной основы, и немудрено, что те редкие моменты, когда это упущение восполнялось, в ретроспективе выглядят почти нереальными.
Вопрос, который поднимает Дебре, касается не столько структурных свойств нации в ео отличие от класса, сколько спонтанной идеологии, стоящей за пиковыми уровнями активности коллективного действия. Проблема марксизма, согласно Дебре, заключается в том, что та основополагающая точка зрения, которой придерживаются сторонники этой доктрины, не позволяет нам постичь эту загадочную форму, которую принимают подобные коллективы, не просто в качестве предпосылки великих levees en masse3, но и как саму возможность организованной общественной жизни.
Такая характеристика марксизма верна лишь наполовину; на самом деле в Grundrisse4 есть множество ценных озарений, касающихся материальных основ докапиталистической крестьянской общины. В увлекательных заметках о том, что Маркс называл четырьмя главными типами аграрной цивилизации в Евразии — восточной, славянской, средиземноморской и германской, — он утверждает, что специфическая общинная организация наделения полномочиями, кооперации и эксплуатации составила первый вид социальных отношений этих докапиталистических обществ. Капитализм строится на характерном для его эпохи пресечении и отрицании общинной организации непосредственных производителей в их отношении к природе, друг другу и к своим господам. Став свободными от этих почти природных основ общинного обеспечения крестьянской жизни, целые регионы земли погружаются в неизбежную зависимость от рынка, приводя в движение безостановочную экспансию производительных сил.
По Марксу, ровно в такой же мере, в какой общественное производство подчиняется отношениям обмена, структура общества рождается из произвольной и анархичной игры рыночных сил. В «Философии права» Гегель утверждал, что, хотя современное суверенное государство изначально строится на ситуации радикального отчуждения, оно преодолевает ее тем, что оставляет в ведении народов, организованных в политические сообщества, высшую сферу нравственной жизни, исторической личности и коллективного действия. Маркс в своей знаменитой критике этой работы резко возразил ему: политическое сообщество, учрежденное современным государством, есть лишь «воображаемая общность», бессильная и нереальная. Маркс понимал такую воображаемую общность как искаженное выражение отчужденной действительности. В своей статье «К еврейскому вопросу» он описывает современное государство, «законченное буржуазное государство», как постхристианское сообщество, очищенное от всех характерных особенностей. С ликвидацией свойственных старому режиму привилегий и барьеров для политического участия эти государства стали «универсальными», то есть гражданство в них распространяется на всех жителей. Маркс не принял во внимание тот очевидный факт, что, покуда множится число таких государств, должен существовать и некий принцип различия, который будет узаконивать гражданство в любом конкретном государстве, равно как и определять границы между ними.
Подобно Марксу, Гегель не испытывал особой симпатии к романтизму с его культом обычаев, языка и «подлинности». То есть у него, как и у Маркса, основной акцент делается на государстве, но отношение последнего к культурно определенному коллективу, которому оно придает известную форму, расценивается как проблема и источник трений, причем в отличие от постановки вопроса в статье «К еврейскому вопросу» проблема эта не считается снятой с повестки дня. «Нации» в теории Гегеля отражают определенные этапы человеческой истории, и каждая из них по очереди воплощает в себе раскрывающийся Разум, принимающий конкретные формы в обыденной или, как говорил Гегель, нравственной жизни народа. Так сложились китайская, индийская, персидская, греческая, римская и, наконец, германская нации. Исторически доминирующий способ обыденной жизни опирался на ключевые образы природы, личности и свободы, которые, преломляясь в широкой социальной структуре, обретали свое конечное выражение и взаимную связь в области политической жизни. «Нация» здесь во многом схожа с цивилизацией, то есть главным образом не-этнической и лишь отчасти географической категорией. На самом деле «германская нация» — это, вероятно, любая из конституционных монархий современности, в которой рыночной экономикой правит рациональная бюрократия, есть сословное представительство и всеобщее равенство перед законом, — а не германство в этническом смысле. Германская нация самоопределяется не тогда, когда все народы, говорящие на немецком языке, объединяются в одно свое государство (Гегель не одобрял эту цель после распада империи), а, скорее, тогда, когда многообразные ведущие государства Европы начинают опираться на такую идею современной конституционной монархии. Различия между народами в обычаях, институтах и верованиях он объясняет явлениями высшего порядка, но связь между презренным этнографическим фактом и высоким метафизическим фрагментом развертывания Разума остается неясной: что же такого специфически «германского» в германской нации? На этнически неповторимый характер нации гегелевская теория развития дает лишь весьма непрозрачный антропологический намек.
В более раннем тексте «Позитивность христианской религии» эта проблема нашла непосредственное выражение. Здесь Гегель определял нацию предположительно, если только не условно, как общность обычаев, памяти и судьбы:
«У каждой нации есть свои образы, свои боги, ангелы, дьяволы или святые, которые живут в национальных традициях, чьи истории и поступки еще няни рассказывают своим подопечным, волнуя их воображение и тем самым завоевывая их привязанность... Вдобавок к этим плодам воображения в памяти многих наций, особенно наций свободных, живы исторические герои их родной страны... Уж эти-то герои живут не только в воображении наций: с их историей, с воспоминаниями об их поступках связаны народные праздники, национальные игры, многие местные государственные институты или дела на международной арене, всем известные здания и уголки, где народ создал их мемориалы или возвел часовни»5.
Этот отрывок перекликается с современными теориями, которые, следуя романтической традиции, подчеркивают роль мифа, памяти и символа в становлении этнического сообщества. Но, в отличие от всех подобных романтических представлений, Гегель заявлял, что «реальное» поступательное движение истории не является историей подобного рода сообществ; всемирно-исторический прогресс несет с собой глобальное истирание ткани этнической жизни, создавая новые народы, перед которыми встают новые задачи. По Гегелю, до Французской революции величайшим в истории преобразованием явился подъем христианства (или хотя бы его Реформации). Те германские племена, которые попали в орбиту христианской революции, навсегда распрощались со своим туманным и бесформенным этническим прошлым:
«Христианство опустошило Валгаллу, выкосило священные рощи, искоренило национальную образность как дремучие суеверия, как дьявольскую отраву и взамен подарило нам образы нации, чей климат, законы, культура и интересы были чуждыми нам, чья история не имела никакой связи с нашей собственной. Давид или Соломон ожили в нашем общем воображении, а наши родные герои дремлют в научных трудах по истории»".
Ранний Гегель расценивал такое смешение разнородного как прискорбный и, возможно, еще обратимый процесс; а позднее он увидел в нем подлинный железный закон. Прогрессивные нации в гегелевской схеме уже не имели реальной этнической памяти и этнического происхождения. Они являли собой палимпсест7 радикально новой, не связанной с прежней, но тем не менее обладающей целесообразным характером истории.
Данный экскурс в идеи Гегеля был необходим для того, чтобы выявить моменты наивысшего напряжения и смещения акцентов в противостоянии этих двух образов нации: как общего типа современного государства или общества и как в любом конкретном случае особого «этнического» сообщества, очертания которого были обусловлены исторически древним и продолжающимся поныне слиянием языка, поселения и религиозной жизни, ЗсМск-8а18§ете1п8ска{1Начинать обсуждение национального вопроса с Гегеля и Маркса полезно потому, что в обеих этих теориях мировой истории выявляются брешь и напряженность между законосообразной преемственностью общих социальных структур и слабо определенной этнографией народов. Обнаруженный пробел не характерен для марксизма как такового, поскольку на самом деле в нем ставятся некоторые из главных нерешенных проблем классической социальной теории: (1) Как устойчивые типы солидарности, совместимые с современными общественными отношениями, то есть с неопределенностью норм и состязательным индивидуализмом, связаны с «современностью»? (2) Как подобного рода формы коллективной идентичности ощущаются и воспроизводятся? И, наконец, (3) как они формируют контекст общественного и политического действия? Альтюссер когда-то утверждал, что Гегель и Маркс внесли великий вклад в понимание истории благодаря тому, что могли мыслить ее как «естественно-исторический процесс, лишенный субъекта (телоса)». И все же не стоит так просто исключать из исследования вопрос о том, кто же все-таки играет роль субъекта истории и, соответственно, является ли национальный подъем или классовая борьба ее движущей силой.
АНДЕРСОН И ВООБРАЖЕНИЕ
Небольшая книга Бенедикта Андерсона «Воображаемые сообщества» выделяется в современной литературе по национализму тем, что отводит главную роль именно этим вопросам. Родившиеся под впечатлением неожиданных и обескураживающих последствий победы национально-освободительных сил в Индокитае — нового тяжелого витка геноцида в Камбодже, вторжения Вьетнама в Камбоджу и последовавшей за этим войны между Вьетнамом и Китаем, — эти грустные размышления о значении подобных событий сегодня должны поражать своей пугающей проницательностью. Опубликовав их в 1983 году, когда советский блок еще казался прочным, как айсберг, Андерсон был близок к тому, чтобы предсказать его крах по национальным мотивам. Расценивая индокитайскую трагедию как кульминацию двух десятилетий взаимной вражды «реально существующих типов социализма», он отмечал, что воюющие стороны в подобных конфликтах со временем все реже ссылаются на социалистическую идеологию и все больше — на «священные национальные интересы». Он утверждал, что это использование национализма режимами, которые открыто присягали на верность пролетарскому интернационализму, лишь оттеняет необходимость основательной переоценки всей проблематики, в рамках которой сформировались концепции «левых» по национальному вопросу9.
В подобного же рода коперниканском духе Андерсон предполагает, что национализм следовало бы рассматривать не как идеологию, вроде «либерализма», а скорее как современный синоним системы родства, располагающей собственными «элементарными формами» со специфической символикой. Однако нельзя сказать, что Андерсон последовательно придерживается этой ассоциации. Помимо этого, он хочет показать, что нация, в отличие от рода, в определенном отношении представляет собой открытое образование. Дабы точней определить эту открытость, он уподобляет стремление современных наций поглотить и «натурализовать» аутсайдеров универсализму великих мировых религий, с энтузиазмом обращающих людей в свою веру. На протяжении почти всей книги Андерсон подчеркивает эту универсальную сторону нации, забывая о своей первоначальной привязке ее к воображаемым линиям родства. И хотя это, несомненно, придает взгляду на национализм некоторый позитивный характер, я полагаю, что это происходит за счет отрицания его неповторимой мистики, то есть более существенного источника его политической силы.
Андерсон считает, что национализм, подобно религии, не является «идеологией», поскольку он не представляет собой ни связной доктрины, ни формы «ложного сознания». Эта очевидная связь современной нации со старыми особенностями религиозного сообщества основана на опыте объединения, который, по Андерсону, характерен для обоих. «Все сообщества, численность членов которых превышает численность жителей первобытных деревень, способных непосредственно общаться друг с другом,... являются воображаемыми. Сообщества следует отличать друг от друга не по тому, насколько они являются подлинными или ложными, а по тому, какими их воображают»10. Суть его заявления не в том, что весь социальный мир есть лишь воля и представление, а в том, что сообщество — это спонтанная идеология, невосприимчивая к разоблачению с позиций теории.
Хотя у современного либерализма есть много приверженцев, он не предлагает полноценных «воображаемых» решений реальных проблем нужды, болезни и смерти. По Андерсону, неоспоримым преимуществом великих мировых религий являлась их способность незаметно навязывать людям пути «разрешения» этих досадных случайностей бытия в характерном жанре религиозного воображения, то есть придавать им определенные форму и значение в ряду положенных ритуалов жизненного цикла. Неистовая преданность и вымуштрованный аскетизм, на которые могло вдохновлять людей средневековое христианство, брали начало в коллективной ритуальной жизни корпоративно организованных групп феодального общества и в гораздо меньшей степени — в его теологическом учении. Хотя официально принадлежавшие к христианскому царству массы людей были локально определены и компактны, его «воображаемые» масштабы куда более широки, как у ислама, если учесть множество тех, кто еще поклоняется его святыням, и верить рассказам пилигримов, с которыми они возвращаются из своих странствий. Однако все-таки не пилигримы, а тонкий слой писавших на латыни интеллектуалов способствовал наложению отпечатка единообразия на те представления, при помощи которых средневековый мир ощущал и понимал себя. На фоне в целом неграмотной, аграрной, с диалектными барьерами цивилизации латынь с ее однородностью придала всей церкви впечатляющую институциональную связность, позволив ей встать над властью любых мирских правителей.
Именно к эпохе раннего Нового времени, когда это всеобъемлющее церковное здание рухнуло, Андерсон и относит культурные истоки нынешней нации. Причиной первой впечатляющей трещины в нем — Реформации — стала литература на местных наречиях, унаследованная от XV века. Использование протестантизмом наречий в своей памфлетной борьбе против церкви, упорно преданной латыни, имело сокрушительный эффект, поскольку позволило ему донести свои идеи отнюдь не только до тонкого социального слоя людей, знакомых с латынью. И хотя произведения Лютера, Кальвина и не столь значительных публицистов в строгом смысле лишь отрывочно затрагивали национальный вопрос, Андерсон утверждал, что язык здесь, по сути, из средства превратился в миссию, знак. Грамотные гражданские общества формировались и получали более четкие отличия друг от друга по мере того, как технологии массового производства, присущие «книгопечатному капитализму» раннего Нового времени, приводили к общим нормам и делали более тесными социальные связи в границах определенных местных наречий и языков.
Но почему эти культурные образования начинают мыслиться как «нации» в понимании Андерсона, то есть как они перерабатывают тот опыт священного, который присущ мировой религии, и придают ему цивильную и территориальную форму? Сквозной темой книги является неспособность марксизма учитывать «священный» параметр нации — страстное желание бессмертия, переходящее в стремление к членству в нерушимом коллективе. Считается, что священное является постоянной антропологической величиной организованной общественной жизни; и современный мир в этом плане не является исключением, вся его новизна состоит только в том, что принимаемая им национальная форма, по существу, носит светский характер. Хотя священное и светское могут выглядеть понятиями, противоречащими друг другу, у Андерсона они отчетливо пересекаются в таком высшем символическом артефакте нации-государства, каким является могила неизвестного солдата. Это странное мирское божество — объект духовного отголоска общинного культа предков, но здесь таинство сочетается с анонимностью современного общества: теперь, по-видимому, не имеет значения, что в этом «фамильном склепе» нет реального родственника.
При всей удачности этого соотнесения национального с религиозным, оно полностью отменяет приговор, вынесенный современности Максом Вебером. С пришествием современного общественного порядка характерное для него коллективное бытие вместо железной клетки становится объектом усиливающейся привлекательности. Андерсон пытается снять вышеназванное теоретическое напряжение между двумя конфликтными образами нации, вводя понятие «воображаемого сообщества»: общество в одно и то же время неизбежно является и социальной структурой, и искусственным плодом воображения, и даже приход капитализма не лишает его этой двойственности. Отсюда становится очевидным значение термина «книгопечатный капитализм»: это одновременно и общая структура — капитализм, — и уникальная культура, которая, более того, столь же воображаемая, сколь и священная. Здесь дело не только во влиянии Вебера; что более поразительно, он также исходит из Маркса периода «Манифеста». Взамен капитализма, великого осквернителя всего, что свято, здесь мы имеем книгопечатный капитализм — тигель и матрицу своего мирского переустройства.
Насколько убедительна эта попытка опровержения? Ее центральный аргумент по сути верен. Тезис о том, что бюрократия и капитализм преуспели в том, чтобы сделать мир малопривлекательным, не может объяснить тот факт, что люди весьма часто выказывали желание умереть за свою нацию. По утверждению Андерсона, один только данный факт уже предполагает, что современный общественный порядок способен пробудить мощные потаенные силы воображения. Стало быть, ставки национального воображения высоки; но бессмертие, которое оно предлагает, по сравнению с тем, что пророчит религия, выглядит как-то бледно — в лучшем случае речь идет о памятнике после вашей героической смерти. В отличие от пророков, националисты на самом деле не могут обещать бессмертия. Можно было бы подумать, что бессмертие, упоминаемое лишь в фигуральном смысле, намеками, а не сулимое как нечто реальное, не могло бы являться мотивом действительных жертв. Но если отвлечься от аналогии с религией и вместо этого рассмотреть эмоциональную структуру родственных связей, то аргумент Андерсона сразу покажется более правдоподобным. К сожалению, эта последняя аналогия разрабатывается у него лишь фрагментарно. Если есть такое антропологически неизменное желание преодолеть смерть посредством артефактов, которые лежат в основе социальной преемственности, то более универсальным исполнителем данной роли является определенно семья, а не религия. Несмотря на стародавность культа предков, сила и естественность кровных уз не держатся ни на какой вере в загробное воздаяние. Атеисты, националисты и христиане одинаково стремятся спасти своих детей из горящих домов. Лишь весьма запоздало Андерсон в своей книге все-таки обосновывает равенство между родством и воображаемыми связями нации:
«Хотя в последние два десятилетия действительно много писалось об идее семьи как выраженной структуре могущества, подавляющему большинству человечества такая концепция, безусловно, чужда. Семья скорее традиционно воспринималась как юдоль бескорыстной любви и солидарности. Точно так же, если историки, дипломаты, политики и ученые весьма на короткой ноге с идеей «национального интереса», то для большинства обычных людей любого сословия вся суть нации заключается в том, что интересы тут не при чем. Именно по этой причине нация может стоить жертв»
Хотя представления о нации прочно зависят от семейных мотивов, характеристика нации как воображаемой структуры родства, как и было указано выше, в действительности несовместима с тем основополагающим акцентом, который в книге Андерсона делается на идее религиозного сообщества. Важно помнить о том, что, несмотря на меланхоличный тон своего введения, Андерсон исповедует почти исключительно позитивные взгляды на национализм, полагая, что он держится на политической любви и солидарности, а не на ненависти и ревнивых сравнениях с Врагом. Напротив, более тесные связи родства, по-видимому, слишком сильно зависят от косных генеалогических мотивов, чтобы лежать в основании столь плодотворного понятия, как нация. Аналогия с мировой религией служит для лучшего выражения образа нации, открытой и даже космополитичной в смысле своих горизонтов. Проводя параллель между религиозным обращением и политической натурализацией, он полагает, что и то, и другое основано на понятиях членства, отменяющих грубую фатальность рождения, родственности или расы. Любопытно, что элементы этого весьма позитивного уравнения заимствованы из знаменитой полемики Лорда Актона с национализмом. Потрясенный эпохой Рисорджименто, Актон утверждал, что национализм представляет собой возврат к внеэтическим предпосылкам античного мира, где «сугубо природные» связи родства и этнического происхождения создавали достаточную основу для политического объединения. Христианство, считает он, напротив, «радуется смешению рас». По Андерсону, своего рода воображаемому смешению рас радуются именно современные нации.
Такое изображение национализма, безусловно, чуждо многим из «левых», которые видят его истинное лицо в «наци», партизанских отрядах красных кхмеров или сербских ополченцах. Не желая касаться подобных фигур, Андерсон часто опирается на малоубедительные приемы обшаривания и перетряхивания национальной поэзии и гимнов, дабы показать, «как на удивление незначительны элементы ненависти в этих выражениях национального чувства»12. Резкая грань, которую он проводит между национализмом и фашизмом, обусловлена не просто его великодушно герменевтической трактовкой мотивов патриотического братства, но и тем, как он отбирает примеры для рассмотрения. В основном они связаны с креольскими восстаниями двух Америк XVIII и XIX столетий, с их конституциями и возвышенными республиканскими идеалами. Принцип, если не практика этого классического республиканизма, составляет для него образцовую и значимую форму нации. То были общества, которые, несмотря на колоссальные этнические и расовые различия и расслоения, мыслились как национальные общности и создавали для себя обширные и емкие генеалогии, которые соответствовали бы их гражданским и территориальным параметрам:
«Сын итальянского иммигранта, поселившегося в Нью-Йорке, найдет своих предков среди отцов-пилигримов... Испаноязычные метисы-мексиканцы причисляют к своим предкам не кастильских завоевателей, а почти стертых с лица земли ацтеков, майя, толтеков и запотеков... Еще пример — крещенные по указу Сан-Мартина, говорящие на кечуа индейцы в роли «перуанцев» — движение, родственное религиозному обращению. Этот пример доказывает, что нации с самого начала понимались как общность языка, а не крови...»13
Но есть несколько аспектов, в которых нации не «понимаются как общность языка». Во всем мире редко совпадают границы наций-государств и границы языковых диаспор, так как многие нации говорят на одном и том же языке, многие государства официально многоязычны, а в некоторых официальный язык ни для кого не является родным. Если первый пункт не составляет решительного возражения тому, что заявлено Андерсоном, то второй и особенно третий предполагают, что язык есть всего лишь один из параметров «национального принципа». Более того, здесь возникает проблема того, существуют ли вообще какие-то культурные признаки, безусловно указывающие на нацию.
Андерсон делает ударение на языке, поскольку то, каким образом последний обусловливает коллективную принадлежность, существенно отвечает специфическому пониманию нации самим Андерсоном. Язык — это нечто хорошо знакомое и естественное; следовательно, в сознании большинства моноязычного человечества он глубочайшим образом связан с тем, кем по сути является человек, говорящий на нем. Кроме того, прочность и ощутимость подобных культурных образований обусловливает образ нации как незыблемого коллектива. (Лишь немногие и лишь применительно к очень далекому будущему допускают, что когда-нибудь их язык выйдет из употребления, и что еще более интересно — потому что это совершенно ошибочно, — люди порой с трудом могут представить такое прошлое, когда их языка не существовало.) И тем не менее, невзирая на всю свою привычность для человека, язык обусловливает такую форму коллективной принадлежности, которая, в отличие от расовой и даже, возможно, этнической, может быть только приобретенной:
«Если всякий язык есть нечто приобретаемое, то на его приобретение уйдет ощутимая часть человеческой жизни: цена любого нового завоевания измеряется сокращением ее дней. Доступность иных языков для нас ограничивается не их чужеродностью, а нашей собственной смертностью. Отсюда и определенно приватный характер всех языков... Трактуемая одновременно и как историческая неизбежность, и как сообщество, которое строится в воображении на основе языка, нация представляется нам одновременно открытой и замкнутой»14.
Наше бытие определяется языком даже в большей степени, чем местом в системе производственных отношений, и именно по этой причине, утверждает Андерсон, книгопечатный капитализм и явился принципиальной де-терминантой общественного бытия в современном мире.
ВООРУЖЕННАЯ НАЦИЯ
Проблема, связанная с тезисом Андерсона, заключается в том, что культурного родства, создаваемого книгопечатным капитализмом, самого по себе еще не достаточно для того, чтобы порождать те колоссальные жертвы, которые современные народы временами желают принести своим нациям. Относительно нетрудно понять, почему люди могли бы пожелать умереть за свою религию: здесь на другой чаше весов более важные цели, чем простая жизнь на земле. Но гораздо сложнее понять, как гражданские общества, ведущие свои дела с помощью местных наречий, могли бы когда-нибудь проникнуться подобного рода пафосом. Если общества мысленно воображаются с помощью священных идиом, то простое общение на наречии — по сравнению с религией — в этой области определяет немногое. Андерсон пытается справиться с этим затруднением, заявляя, что социальная организация языка в современном мире (школы, газеты, романы) способствует зарождению убеждения в древности и нерушимости нации. Его аргумент не настолько силен, каким кажется, поскольку подобного рода убеждение не могло бы послужить основой жертвенного порыва по отношению к нации. В конце концов я мог бы поверить в то, что на французском будут говорить и в XXV веке, но это не то же самое, что вынести более эмоционально окрашенное суждение «Франция вечна». Лишь это последнее способно вдохновить на прект, на борьбу и призвать к оружию; и язык ко всему этому, безусловно, имеет весьма слабое отношение.
«Коллективная жертва», «неизбежность», «могила Неизвестного солдата» — таковы язык и образы войны. Но Андерсон лишь отрывочно исследует связь войны с пафосом национальной принадлежности, поскольку его, несомненно, огорчают последствия данной связи15. И это не потому, что в трактовке «культурных корней нации» у Андерсона отсутствует государство. На самом деле у него есть длинные размышления о той роли, которую сыграло формирование абсолютистского государства в создании культурного каркаса того, что впоследствии стало нацией. Но государственное правление здесь совершенно аналогично таковому в эпоху книгопечатного капитализма. Выросшая как на дрожжах бюрократия Европы раннего Нового времени представляла собой лишь иную возможность для развития общения на местных наречиях, повсеместно возникшего как следствие рынка и Реформации. Стало быть, государство будоражит национальное воображение лишь посредством того, что оно придает языку общественной жизни территориальные рамки. Однако точно так же, как сомнительно то, что культурные связи, созданные книгопечатным капитализмом, могут быть достаточными для зарождения волнующих, неприкосновенных, подобно святыням, идиом коллективности, то же самое маловероятно и для этих на удивление тихих государств. Без возможности жертвования нация вряд ли способна вызывать такие эмоциональные всплески коллективной принадлежности, которые Андерсон приписывает национальному воображению.
Вебер, всегда неравнодушный к роли господства и насилия в истории, сформулировал отношение между государством и национальной идентичности по-иному, и причем более реалистично:
«Политическая общность — это одна из таких общностей, действия которых, по крайней мере в нормальных условиях, включают в себя элемент принуждения посредством угрозы для жизни и свободы передвижения. В конечном счете индивид должен быть готов к тому, чтобы принять смерть в интересах группы. Это придает политической общности ее особенный пафос и обеспечивает ей прочные эмоциональные основы. В силу общности политической судьбы, то есть общей политической борьбы не на жизнь, а на смерть, складываются группы, объединенные общими воспоминаниями, которые часто имеют более глубокие последствия, чем узы сугубо культурной, языковой или этнической общности. Именно такая «общность воспоминаний» составляет самый решающий элемент национального самосознания»10.
У Вебера, как и у Гегеля, современное государство обладает исторической целью и коллективным значением, поскольку оно создает из общности суверенную организацию, готовую к войне. Именно в период войны нация мыслится как общность, воплощающая в себе абсолютные ценности. Трудно возразить на утверждение о том, что нация — это очень эмоционально чувствительный культурный артефакт, но всегда ли нации пребывают в столь взбудораженном состоянии? Если в мирный период кто-нибудь пожелал бы сделать заявление о том, что его больше не беспокоит неизбежность собственной смерти, так как «Франция пребудет вовеки», многие решили бы, что этот человек сошел с ума. А вырази он свои столь благородные и драматичные чувства перед боем, лишь немногие нашли бы его логику несуразной в таком контексте, в котором, вероятно, данное суждение только и обретает чудесным образом смысл. Забавно, что, нарисовав позитивный портрет национализма как величайшей политической страсти и любви современной эпохи, Андерсон признает, что война на самом деле явилась величайшим испытанием общественного образа национализма:
«Великие войны нашего столетия отличаются не столько теми беспрецедентными масштабами, в которых людям было дозволено убивать, сколько колоссальными количествами тех, кто стремился отдать свою жизнь... Идея последней жертвы рождается только вместе с идеей очищения, с чувством судьбы... В том, чтобы умереть за родную страну, которую обычно не выбирают, есть политическое величие, с которым не может сравниться слава смерти за Лейбористскую партию, Американский медицинский союз или, возможно, даже за «Международную амнистию», ибо во все эти объединения можно легко вступать и покидать их по собственной воле»17.
В этом отрывке звучат две темы, которые противоречат общему тону идеи нации у Андерсона. Вместо того чтобы нарисовать радужную картину того, как крестьяне становятся членами французской нации или индейцы-кечуа — перуанцами, он, судя по всему, связывает силу национализма с некоторого рода вечным образом отношений между нациями. И чистота, и фатальность национальной образности не рождаются спонтанно из общественной структуры родного наречия, а возникают благодаря самоотверженной принадлежности к «общности жизни и смерти». Воображаемая национальность с ее сакральной близостью к религии, по-видимому, не всегда имеет глубокие корни в повседневной жизни современного общества. В нормальных условиях индивиды связывают себя и солидаризуются с широким разнообразием перекрестных объединений, степень их принадлежности к которым можно даже до некоторой степени строго измерить. Это означает, что опыт принадлежности к национальному сообществу большую часть времени бывает незначительным и поверхностным. Только в борьбе нация перестает быть неофициальным, спорным и пассивно принимаемым мерилом вещей и становится общностью, завладевающей воображением. И дело здесь не только в милитаризме. Андерсон прав, когда говорит, что историю национализма невозможно свести к его так называемым официальным версиям, поддерживаемым государством. Мобилизация народа на национальной основе столь же часто играла решающую роль и в истории не столь масштабной борьбы против колониализма и иностранной оккупации. Эра национализма Великой Силы с его межимпериалистическими войнами закончилась где-то в 1945 году; тридцать лет спустя наступил пик антиколониального национализма как силы в международной политике. Хотя эти процессы не умаляют актуальности национального государства, они делают будущее политического воображения, толкующего власть и свободу в национальных понятиях, более смутным18.
В современной Западной Европе, спустя пятьдесят лет после того, как были тщательно улажены взаимоотношения государств, трудно мыслить нацию в сакральных терминах. Споры из-за тарифов, сельскохозяйственных дотаций и периодические битвы футбольных болельщиков не заменят вооруженную нацию. С послевоенным устройством мира стерлось с лица земли то, что когда-то было Великой Мощью империй с их особым институциональным порядком и полным геополитическим суверенитетом. Даже если отменить сегодняшнее устройство, их институциональный опыт, вероятно, окажется невозвратимым, — нейтрализация любой опасности войны на этих территориях лишила прежнюю эпоху источников величайшей политической привлекательности. Поэтому отнюдь не только капитализм, спущенный с привязи в континентальных и планетарных масштабах, поставил знак вопроса относительно будущего нации-государства; сама общественная и культурная атмосфера после столь небывало долгого мира уже неспособна соответствовать темам высокой драмы в политической сфере. В Европе, где «принуждение посредством угрозы для жизни и свобода передвижения» есть судьба, уготованная только рабочему-иммигранту, новые социальные и культурные барьеры пришли на место национальных различий19.
Однако, по Андерсону, вектор исторического развития не направлен в сторону более доброго и великодушного мира. Транснационализация производительных сил не подавляет стремления к стабильной, ясной и подлинной «идентичности». По мере того как устои современной культурной и экономической жизни безжалостно лишают всякой надежды тех, кто хочет и должен жить в сообществе, эти сообщества оказываются «воображаемыми» лишь в скверном смысле этого слова, то есть совершенно не связанными с каким-либо чувством социальной реальности, гражданских обязанностей и возможности коллективного действия, направленного на преобразование мира. Более не будучи основанным на достаточном опыте общей политической судьбы, горячее стремление к национальной идентичности переходит в пристрастие к псевдоархаичной этничности, которую как блины печет на заказ индустрия «наследства». Андерсон объясняет, как такие стилизации, несмотря на всю свою поверхностность, могут вызвать в людях чувства суррогатной принадлежности:
«Взгляните на хорошо знакомый снимок одинокого пелопонесского «гастарбайтера», сидящего в своей закопченной комнатке — скажем, во Франкфурте. Единственным украшением ее стен служит сверкающий рекламный плакат Люфтганзы с видом Парфенона, который на немецком языке приглашает его провести «омытый солнцем отпуск» в Греции. Он мог никогда не видеть Парфенон, но плакат, сделанный по заказу Люфтганзы, подтверждает для него и для всякого подобного гостя его греческую идентичность, осознать которую ему, возможно, помог только Франкфурт»20.
Мы начали с указания на то, что в марксизме не было конкретной концепции народа, то есть политической антропологии. Ощущается ли недостаток в подобного рода концепции в настоящее время, коль скоро сам национализм неуклонно становится неконкретным и «призрачным»? К сожалению, это было бы так, если бы, перефразируя Маркса, подобные призраки не имели слишком большого веса. Хотя возможные заявления о том, что национализм когда-то был подлинным, свободным от сентиментального шлака или идеологического манипулирования, весьма спорны, Андерсон скорее готов поспорить с теми, кто с чрезмерной легкостью сделает вывод, будто миновать фазу нации-государства значит получить долгожданный приход «открытого общества» — либерального, терпимого и мультикультурного. Он утверждает, что в действительности у «открытого общества» есть пределы: за этими пределами воображение и солидарность утрачивают свою решительность. Андерсон начал свою книгу с сопоставления космополитических идеологий вроде либерализма и социализма и элементарных форм социального сообщества. Но эти идеологии всегда негласно опирались на образ общества как такого союза, которому в конце концов приходит конец. Успехи, поражения и компромиссы обеих традиций в значительной степени проистекают из того факта, что в современном мире эти общности мыслятся как нации и что единственными сколько-нибудь практически успешными вариантами подобных доктрин оказываются такие, которые приспособили свои лозунги ко вполне определенным симпатиям наций. Книга Андерсона служит напоминанием о том, что воображаемая национальность при всей своей незрелости в лучшие времена бывала пропуском для несчастных мира сего в мировую историю. А все потому, что национальное государство — это то место, в котором делались ставки величайших классовых битв этого столетия. Причина того, что последние имели место именно в рамках наций-государств, кроется в масштабе эффективного коллективного действия. Но есть и иной подход к этой проблеме, который предложил Беньямин в 12-м тезисе об Истории:
«Субъект исторического познания — сам борющийся угнетенный класс. У Маркса он выступает как последний из закабаленных, как отмститель, завершающий от имени поколений поверженных дело освобождения труда. Эта позиция, еще раз на короткое время ощущавшаяся в «Союзе Спартака»2', с самого начала вызывала у социал-демократии чувство неудобства... Она довольствовалась тем, что предложила рабочему классу роль избавителя грядущих поколений, тем самым она подрезала его становую жилу. В этой школе класс отучился и от ненависти и от готовности к жертвам. Потому что и то, и другое питается образом порабощенных предков, а не идеалом освобожденных внуков».
Хотя Беньямин хотел использовать это напоминание о прошлом для спар-такистов, ясно, что когда речь идет о чьих-то умерших предках, то речь идет о нации, а не об интернациональном социализме. Но и это не было последним словом Беньямина о субъекте памяти и революционного действия. Он также предполагал — в 14-м тезисе, где он сравнивает буржуазную революцию (и в этом контексте, я думаю, уместно сказать «национальную») с пролетарской, — что Революцию нельзя понимать просто как возвращение отрывков мифического прошлого.
«Французская революция понимала себя как возвращение Рима. Она цитировала Древний Рим так нее, как мода цитирует одеяния прошлого. У моды чутье на актуальность, где бы та ни пряталась в гуще былого. Мода — тигриный прыжок в прошлое. Только он происходит на арене, на которой распоряжается господствующий класс. Тот же прыжок под вольным небом истории — прыжок диалектический, как и понимал революцию Маркс».
В XX веке нация стала центральным образом радикального политического воображения. Когда в следующем веке люди снова начнут воображать себе в очередной раз измененное общество, национальность, вероятно, будет играть уже менее заметную роль. Станет ли тогда заявление о том, что рабочий класс по-прежнему является решающим проводником радикальной политики, казаться менее правдоподобным, чем сейчас? Мы процитировали Беньямина в этом контексте, полагая, что в прогнозах относительно нации-государства или классовой политики упоминания о Сове Минервы могут оказаться преждевременными, навеянными каким-нибудь из непредвиденных диалектических сюрпризов.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Eric J. Hobsbawm. Nations and Nationalism since 1780. L., 1990.
2. Regis Debray. Marxism and the National Question // New Left Review. 1977, № 105. P. 33.
3. Массовых движений (фр.). — Прим. пер.
4. Имеется в виду раннее произведение К. Маркса, известное как «Экономико-философские рукописи» 1844 года. — Прим. ред.
5. Цит. no:ShlomoAvineri. Hegel's Theory of the Modern State. Cambridge, 1974. P. 21.
6. Ibid. P. 20.
7. Здесь: написанный на месте прошлой или стертой надписи или картины. — Прим. пер.
8. Сообщества, объединенного общностью судьбы (нем.). — Прим. пер.
9. Benedict Anderson. Imagined Communities. 1st ed. L., 1983; 2nd, revised and extended ed. L., 1991.
10. Benedict Anderson. Imagined Communities. Revised ed. P. 6.
11. Ibid. P. 131.
12. Ibid. P. 129.
13. Ibid. P. 133, 140, 133.
14. Ibid. P. 135, 133.
15. Примеры, которые он приводит в связи с этой проблемой, весьма красноречивы. Как мы выше указывали, его весьма привлекает антиколониальная и национально-освободительная борьба, в которой, согласно его утверждению, братская любовь к своей стране превосходит ненависть к народу-колонизатору и его культуре, что и служит источником национальной солидарности. Но если это действительно так (например, Франц Фанон считал, что даже в подобных случаях суть дела была запутанной), можно ли то же само сказать о войне между государствами? Его размышления во введении по поводу поразительно бессвязных фрагментов индокитайских событий — от антиимпериалистической борьбы до межгосударственных
столкновений — указывают на то, что всесильную ненависть и всесильную любовь не так уж легко отделить друг от друга.
16. Max Weber. Economy and Society. Berkeley, 1978. P. 903.
17. Benedict Anderson. Imagined Communities. P. 132.
18. Это не значит, что национальные культуры непременно носят милитаристский характер. Нация чаще всего мыслится занимающей положение обороны, как бы далеко это ни было от истины. Конечно, многие государства сегодня абсолютно не способны вести войну или, что еще более редко, являются поистине пацифистскими. Но даже и в этих случаях старинные битвы в национальном воображении порой раздуваются до нереальных масштабов.
19. Указывает ли подъем крайне «правых» на возобновление подобных тенденций? Самое поразительное здесь то, насколько полностью пропала в их рядах старая национальная вражда, уступив место всеобщей ненависти к иммигрантам-неевропейцам. Но разве эта ненависть к культуре чужаков, не «искупленная» любовью к «своим», является национализмом?
20. Benedict Anderson. Exodus // Critical Inquiry. 1994, winter. P. 322.
21. «Союз Спартака» (1916—1918) — возникшее в годы первой мировой войны объединение радикально настроенных социал-демократов под руководством К. Либкнехта и Р. Люксембург. Послужило основой коммунистической партии Германии. Перевод В. Беньямина цит. По изданию Беньямин В. О понятии истории / Пер. с нем. С. Ромашко // НЛО № 46, М.: 2000. С. 85—86. — Прим. ред.