суббота, 3 апреля 2021 г.

Хобсбаум Э. Изобретение традиций

Мало что выглядит более древним, уходящим в незапамятное прошлое, чем тот пышный церемониал, которым окружает себя британская монархия в своих публичных проявлениях. Между тем, как доказывает специальная глава в нашей книге, в своем нынешнем виде церемониал этот сложился в конце XIX и в XX веке. «Традиции», которые кажутся старыми или претендуют на то, что они старые, часто оказываются совсем недавнего происхождения и нередко — изобретенными. Кто знаком с жизнью колледжей старинных английских университетов, тому нетрудно представить себе подобные «традиции». Это «традиции» локальные, местного масштаба, хотя благодаря современным средствам массовой информации некоторые из них, например, ежегодный фестиваль «Девяти рождественских проповедей и гимнов», устраиваемый в сочельник в капелле Королевского колледжа в Кембридже, становятся широко известными. Наблюдения над ними и послужили отправной точкой для участников конференции, организованной историческим журналом «Прошлое и настоящее», а материалы конференции, в свою очередь, составили основу настоящей книги.

Термин «изобретенная традиция» используется здесь в широком, но достаточно точном смысле. Им охватываются как «традиции» действительно изобретенные, сконструированные и формально институционализированные, так и те, появление которых проследить труднее, но которые тем не менее быстро утверждались в течение короткого, поддающегося датировке, периода времени, исчисляемого, пожалуй, всего несколькими годами. Рождественское радиообращение короля или королевы, введенное в практику в 1932 году, представляет пример традиций первого рода; появление и развитие ритуала, связанного с финалом кубковых игр в Британском футбольном союзе, — пример второго. Очевидно, что не все такие традиции превращаются в постоянные; но нас в первую очередь интересуют не их шансы на выживание, а их возникновение и становление.

«Изобретенная традиция» — это совокупность общественных практик ритуального или символического характера, обычно регулируемых с помощью явно или неявно признаваемых правил; целью ее является внедрение определенных ценностей и норм поведения, а средством достижения цели — повторение. Последнее автоматически предполагает преемственность во времени. И действительно, всюду, где это возможно, такие практики стараются обосновать свою связь с подходящим историческим периодом. Яркий пример — сознательный выбор готического стиля при перестройке здания британского парламента в XIX веке или принятое после Второй мировой войны не менее сознательное решение восстановить зал заседаний парламента в основном в соответствии с его прежним планом. Историческое прошлое, к которому «подсоединяют» новую традицию, необязательно должно быть очень протяженным, уходящим во мглу времен. У революций и «прогрессивных движений», по определению порывающих с прошлым, есть свое собственное приличествующее им прошлое. Правда, оно может обрываться на определенной дате, такой, как 1789 год.

Специфика «изобретенных» традиций заключается в том, что их связь с историческим прошлым по большей части фиктивная. Говоря коротко, эти традиции представляют собой ответ на новую ситуацию в форме отсылки к ситуации старой. Или же они создают себе прошлое путем их как бы обязательного повторения. Тут виден контраст между постоянными изменениями и инновациями в современном мире и попыткой структурировать, как минимум, часть социальной жизни в этом мире как нечто неменяющееся и неизменное. Это и делает «изобретение традиции» столь интересным предметом для историков, занимающихся изучением двух последних столетий.

Понимаемая таким образом «традиция» должна быть четко отделена от «обычая», господствующего в так называемых традиционных обществах. Цель и отличительная характеристика «традиций», в том числе и изобретенных, — это неизменность. Прошлое, на которое они ссылаются, налагает на людей фиксированные (как правило, формализованные) практики, например ту же практику повторения. «Обычай» традиционных обществ имеет двойную функцию: он и мотор, и маховое колесо. Он не препятствует изменениям и нововведениям до тех пор, пока они выглядят сопоставимыми с прежними изменениями и нововведениями или идентичными им. Требование соответствия тому, что уже было, сильно их ограничивает; но оно же позволяет давать всякому желаемому изменению (или, наоборот, сопротивлению новшествам) санкцию прецедента, социальной преемственности, естественного закона истории. Исследователи крестьянских движений знают, что претензии той или иной деревни на право пользования общинными землями «по обычаю, действующему с незапамятных времен», очень часто отражают не действительный исторический факт, а баланс сил, сложившийся в постоянной борьбе деревни с землевладельцами и другими деревнями. Исследователи британского рабочего движения знают, что профессиональное или цеховое «право» не обязательно восходит к древней традиции; зачастую это любое, сколь угодно недавнее право, которое рабочим удалось утвердить на практике и которое они пытаются распространить или защитить, приписывая ему существование от века. «Обычай» не может быть чем-то неизменным, потому что даже в традиционных обществах не может быть неизменной жизнь. Для обычного или общинного права как раз характерно сочетание гибкости содержания с формальной приверженностью прецеденту. Разница между «традицией» и «обычаем» в нашем понимании этих слов хорошо иллюстрируется следующим образом: в суде «обычай» — это то, что судьи делают, тогда как «традиция» (и в данном случае именно изобретенная традиция) — это парики, мантии и другие формальные принадлежности и ритуализированные действия, сопутствующие собственно действию. Упадок «обычая» неизбежно меняет и «традицию», с которой он, как правило, тесно связан.

Второе, менее важное, различие, которое необходимо провести, — это различие между «традицией» в нашем ее понимании и заведенным порядком или правилом. По своей сути порядок и правило не обладают сколько-нибудь значительной ритуальной или символической функцией, хотя и могут ее обрести случайным образом. Любое общественно значимое действие, которое надо выполнять снова и снова, предрасполагает к тому, чтобы из соображений удобства и эффективности был создан некий свод правил его выполнения и чтобы де-факто или де-юре он стал сводом правил формальных, обеспечивающих точную передачу необходимых навыков новым исполнителям. Это относится как к прежде неизвестным (таким, например, как работа авиапилота), так и к давно знакомым видам деятельности. После промышленной революции обществу приходилось изобретать, вводить или усложнять хитросплетения таких правил гораздо чаще, чем до нее. А поскольку лучше всего они срабатывают при условии, что следование им становится привычкой, автоматически совершаемой процедурой или даже чисто рефлекторным действием, они должны быть совершенно неизменными, что может, кстати, помешать выполнению другого необходимого условия всякой практической деятельности — способности справляться с непредвиденными и непривычными обстоятельствами. Эта хорошо знакомая слабость всякой рутины, всякой бюрократизации особенно заметна на уровне подчиненных, где неизменное исполнение рассматривается как самое эффективное исполнение.

Такие своды правил и процедур не являются «изобретенной традицией», так как по своим функциям, а значит и по обоснованию, относятся скорее к области технического, чем идеологического (по марксистской терминологии — принадлежат базису, а не надстройке). Создаются они для того, чтобы инструктировать в практических действиях, и под давлением опять-таки практических нужд их с легкостью модифицируют или вовсе от них отказываются. (При этом всегда остается место для инерции — с течением времени ее обретает любая практика, — равно как и для сопротивления любым нововведениям людей, привыкших действовать определенным образом.) Разница между ними и «традицией» особенно хорошо заметна там, где они сосуществуют с последней. С точки зрения здравого смысла человеку, занимающемуся верховой ездой, надевать твердую шляпу так же полезно, как шлем мотоциклисту или стальную каску солдату. А вот когда надевают твердую шляпу строго определенного покроя, да еще обязательно вместе с красным камзолом, — тогда мы имеем дело со смыслом совсем иного рода. Будь это не так, изменить «традиционный» костюм английского охотника на лисиц было бы не труднее, чем ввести (после того, как доказано, что таким образом обеспечивается более действенная защита) новую форму каски в армии — довольно консервативном институте. Вообще «традиции» и прагматические правила и установления находятся по отношению друг к другу в обратно пропорциональной зависимости. «Традиции» дают слабину в том случае, когда, скажем, запреты на ту или иную пищу оправдываются прагматическими соображениями (например, либерально мыслящие евреи объясняют, что оставленный их предками завет не употреблять свинину возник по причине гигиенических соображений). И наоборот, вещи и действия полностью освобождаются для ритуального или символического использования тогда, когда утрачивают практический смысл. Шпоры кавалерийских офицеров куда более значимы с точки зрения «традиции», когда их обладатели спешены; зонтики гражданских чиновников утрачивают свой символический смысл, когда они раскрыты (то есть используются по прямому назначению); парики судейских вряд ли бы обрели свое нынешнее значение, если бы все прочие люди не перестали носить парики.

Изобретение традиций, о которых здесь идет речь, — это процесс формализации и ритуализации. Его отличают также отсылки к прошлому — пусть даже только в форме предписываемого повторения. Как на самом деле создавались такие ритуально-символические комплексы, не было в должной мере исследовано историками. Многое еще остается довольно-таки неясным. Легче всего процесс описывается тогда, когда инициатива конструирования традиции принадлежит одному человеку, как это было с бойскаутами, придуманными Баден-Пауэллом. Пожалуй, почти так же легко он прослеживается в случае с вводимыми и планируемыми церемониалами: тогда велика вероятность, что он хорошо задокументирован, как это было с нацистским символизмом на партийных съездах в Нюрнберге. Видимо, куда труднее проследить за процессом в ситуациях, когда такие традиции отчасти изобретались, отчасти естественно развивались группами частных лиц (здесь вероятность отражения процесса в бюрократической отчетности невелика) либо на протяжении какого-то времени утверждались неформальным образом в учреждениях типа парламента или в профессиональных средах типа среды юристов. Однако проблема тут не только в источниках, но и в исследовательских техниках. Правда, в нашем распоряжении имеются эзотерические дисциплины, специально занимающиеся символизмом и ритуалом, такие как геральдика или изучение литургии, и варбургианские исторические дисциплины. К сожалению, ни те, ни другие обычно не знакомы историкам индустриальной эпохи.

Нет, наверное, ни одного периода времени и ни одного места, из изучаемых историками, где нельзя бы было найти случаев «изобретения» традиции в описанном выше смысле. Но чаще всего традиция изобреталась в ходе радикального преобразования общества, когда быстро разрушались социальные формы, под которые подстраивались старые традиции, а взамен возникали такие формы, к которым эти традиции уже невозможно было приложить. Или когда старые традиции уничтожались потому, что и они сами, и поддерживающие их люди и институты не обнаруживали достаточную приспособляемость и гибкость. Могли они гибнуть и по какой-то другой причине; но, если

говорить коротко, всегда, когда происходили достаточно большие и скорые изменения, как со стороны спроса, так и со стороны предложения. Такие именно изменения были особенно значительными в последние двести лет, и поэтому резонно ожидать, что случаи внезапной формализации новых традиций будут особенно многочисленными в этот период. А это, между прочим, означает — в противовес тому, что полагали либералы XIX века или недавние сторонники теории «модернизации», — что подобные формализации происходят не в одних только «традиционных» обществах, но в той или иной форме и в обществах «современных». В широком смысле предположение справедливо; только надо быть поосторожнее с другим предположением, что более старые общественные формы и властные структуры и, соответственно, связанные с ними традиции не способны к адаптации и быстро становятся нежизнеспособными и что появление «новых» традиций обусловлено только тем, что невозможно использовать или приспособить старые.

Адаптация совершается и путем достижения старых целей в новых условиях, и через использование старых моделей в новых целях. Случается так, что в ней нуждаются старые институты с установившимися функциями, обоснованиями, почерпнутыми в прошлом, и ритуальными идиомами и практиками. Таковы: католическая церковь, столкнувшаяся с новыми политическими и идеологическими вызовами, со значительными сдвигами в составе верующих (сильная феминизация прихожан и духовенства)1; профессиональные армии при переходе к всеобщей воинской повинности; древние судебные институции, теперь работающие в ином контексте, а иногда и с изменившимися функциями в новом контексте. Сюда же относятся учреждения, номинально не изменившиеся, но фактически превратившиеся в нечто совсем другое по сравнению с тем, чем они были раньше, например университеты. Так, Бансон2 был проведен анализ причин, по которым после 1848 года внезапно приходит в упадок традиция массовых выходов немецких студентов из университетов (по причине конфликта или в демонстративных целях). Оказалось, что тут сыграли свою роль и изменения в устройстве самих университетов, и «постарение» студенческой «популяции», что вместе с ее обуржуазиванием уменьшило трения между горожанами и студентами и мятежный дух последних, и новая практика свободных переходов из университета в университет, обусловленные ею перемены в студенческих союзах и прочие факторы3. Во всех этих случаях новое не перестает быть новым из-за того, что ему удается рядиться в одежды седой старины.

С нашей точки зрения более интересным представляется использование старинных материалов для того, чтобы сконструировать изобретенную традицию нового типа, служащую новым целям. Большие запасы таких материалов накоплены всяким обществом, хорошо разработанный язык символической практики и коммуникации всегда доступен. Иногда новые традиции могут быть легко привиты к старым; иногда они вырабатываются с помощью заимствований из доверху наполненных хранилищ официального ритуала, символизма и моральной проповеди, оставленных религией, королевским двором, фольклором и масонством (последнее само было поначалу изобретенной традицией большой символической силы). Рассмотрим развитие швейцарского национализма, по времени (XIX век) совпавшее с формированием современного федеративного государства. Оно было блестяще исследовано Рудольфом Брауном4, обладавшим особым преимуществом — знанием этнологии (Volkskunde), очень подходящей для таких исследований. Благо изучал он ее в стране, в которой процесс обновления этой дисциплины не был отброшен назад как в Германии, где она попала в идеологическую связку с преступлениями нацистов. Существовавшие обычные традиционные практики — исполнение народных песен, физические состязания, стрельбы — были модернизированы, ритуализированы и институционализированы таким образом, чтобы служить новым национальным задачам. Традиционный песенный фольклор был пополнен новыми песнями, зачастую сочиненными школьными учителями с использованием старых идиом и затем включавшимися в репертуары хоров. Содержание их было патриотически-прогрессист-ское («Нация, нация — как славно звучит это слово!» — Nation, Nation, wie voll klingt der Ton), хотя в нем нашлось место и явно ритуальным элементам из религиозных гимнов. Положение о Федеральном песенном фестивале — не напоминает ли оно нам о валлийских музыкальнопоэтических состязаниях eisteddfodau? — провозглашает, что целью его является «развитие и улучшение народного пения, пробуждение возвышенных чувств к Богу, Свободе и Стране, союз и побратимство друзей Искусства и Родины». (Слово «улучшение» как раз и отражает столь характерное для XIX века стремление к «прогрессу».)

Вокруг и по поводу фестиваля сформировался мощный ритуальный комплекс: фестивальные павильоны, сооружения для подъема и вывешивания флагов, храмики для пожертвований, процессии, колокольные звоны, живые картины, оружейные салюты, правительственные делегации, приветствующие участников, обеды, тосты, оратории... И для всего этого опять были использованы старые материалы.

В этой новой фестивальной архитектуре несомненны отзвуки барочных празднеств и представлений, барочной пышности. И как на празднествах времен барокко, государство и церковь сливаются на высшем уровне, так что сплав религиозных и патриотических элементов заявляет о себе и в этих новых формах хорового пения, стрельбы и гимнастических состязаний5.

Здесь мы не будем обсуждать, сколь много новые традиции могут заимствовать из старых материалов, столь далеко заходят творцы традиций в процессе изобретения нового языка или символа, насколько они при этом преступают допустимые пределы использования старого словаря символов. Ясно только, что из-за изобилия политических институтов, идеологических движений и групп — не в последнюю очередь националистических — приходилось изобретать саму историческую преемственность, например, путем продления древнего прошлого за пределы его действительной исторической протяженности. Делалось это либо с помощью полувыдумки-полуправды (вспомним о Боадицее, Верцингеториксе, хевруске Арминиусе), либо с помощью подделок (Оссиан, чешские средневековые рукописи). Ясно также, что вместе с национальными движениями и государствами возникли и совершенно новые символы и эмблемы: государственные гимны (самый ранний из них — британский, появившийся в 1740 году), государственные флаги (в большинстве своем представляющие собой различные вариации на тему французского триколора, оформившегося в 1790—1794 годах) или же различные персонификации «нации» в символе или изображении, либо официально принятые, как французская Марианна и дева Германия, либо неофициальные, как карикатурные стереотипы Джона Булля, тощего янки Дяди Сэма и «немца Михеля».

Не должны мы упускать из виду и такую примечательную особенность, как разрыв в преемственности. Так, он виден иногда даже в самых, казалось бы, традиционных, избитых литературных жанрах, в общих местах (Оро/), уходящих корнями в подлинную древность. Если прав Ллойд6, то в Англии рождественские гимны перестали создаваться с XVII века: их заменили книжные сборники гимнов в духе сочинений Уоттса и Уэлсли (правда, известны и народные модификации последних, бытовавшие преимущественно в сельской местности среди ранних методистских сект). Тем не менее гимны оказались первой разновидностью песенного фольклора, возрожденной собирателями из средних классов, и именно им предстояло занять свое место «в прежде не существовавшем окружении из церковных, профессиональных и женских институтов». А уже оттуда усилиями «уличных певцов или безголосых мальчишек, распевающих у дверей в вечной надежде на вознаграждение», они распространились в новой народной городской среде. С этой точки зрения фраза «Бог да вознаградит вас, джентльмены» настолько же старая, насколько и новая. Подобные же разрывы в преемственности отличают и те движения, что сознательно подают себя как «традиционалистские» и апеллируют к группам, всеми признаваемыми за хранителей исторической преемственности и традиции, например к крестьянам7. На деле само появление движения в защиту или за возрождение традиции, будь оно «традиционалистским» или каким-то другим, указывает на нарушение преемственности. Причем движения эти, со времен романтизма увлекающие интеллигенцию, никогда не развивают и даже не сохраняют живое прошлое (понятно, за исключением тех случаев, когда учреждаются специальные природно-человеческие убежища в виде изолированных уголков архаической жизни) — они должны стать «изобретенной традицией». С другой стороны, сила и приспособляемость подлинных традиций не зависят от процесса «изобретения традиции». Где живы старые формы жизни, нет нужды ни в возрождении, ни в изобретении традиций.

В то же время следует иметь в виду, что там, где традиции изобретаются, это зачастую делается не потому, что старые формы больше нежизненны или недоступны, а потому, что их сознательно не используют и не приспосабливают к новым условиям. Так, в XIX веке либеральная идеология общественных перемен, ратовавшая за разрыв с традицией и радикальное обновление общества, не смогла создать ничего подобного социальным и властным связям, которые в предшествующие эпохи считались чем-то само собой разумеющимся, и вынуждена была заполнять образовавшийся вакуум вновь изобретенными установлениями. В отличие от либералов фабриканты-тори Ланкашира вполне преуспели в использовании старых связей к своей выгоде и тем самым доказали, что эти связи еще действовали в новой среде промышленного города8. Конечно, нельзя было не признать, что в долгосрочной перспективе старые образцы жизни не смогут приспособиться к революционным изменениям в обществе; но такое признание не снимало проблем, возникавших из-за того, что эти образцы отвергались также и на краткосрочную перспективу теми, кто считал их препятствиями на пути прогресса или, того хуже, был их воинствующим противником.

Это не мешало сторонникам нового создавать свои собственные изобретенные традиции. Подходящий пример здесь — масонство. Тем не менее общая враждебность ко всему иррациональному, к предрассудкам и обычаям, если не прямо унаследованным от темного прошлого, то напоминающим о нем, делала нетерпеливых поклонников просветительских идеалов — либералов, социалистов, коммунистов — невосприимчивыми как к старым традициям, так и к новым. Социалисты сами не могли понять, как это у них образовался праздник Первого мая. А вот национал-социалисты эксплуатировали традиции с прямо-таки литургической искушенностью и рвением, сознательно манипулируя символами9. В Британии же в либеральную эпоху их в лучшем случае лишь терпели, делая таким образом вынужденную уступку иррационализму низших классов. Господствующее отношение представляло собой смесь враждебности и терпимости к собраниям и ритуалам, устраивавшимся квакерскими объединениями. «Ненужные» расходы (затраты на процессии, знамена, разного рода регалии) были вообще запрещены по закону. В то же время признавалось, что сами ежегодные празднества запрещать не стоит, поскольку «значительное тяготения к таким мероприятиям, особенно в среде сельского населения, нельзя отрицать»10. Суровый индивидуалистический рационализм господствовал не только в виде экономического расчета, но и как общественный идеал. 

Заключим наши вводные замечания несколькими общими наблюдениями по поводу традиций, изобретенных в период, последовавший за промышленной революцией.

Представляется, что традиции эти были трех, отчасти друг на друга накладывающихся, типов. Традиции первого типа устанавливали или символизировали социальную связь, членство в группах, подлинных или искусственных общинах. Традиции второго типа вводили институты, статусы и отношения, обусловленные властью, придавали им «законную» силу. Главной задачей традиций третьего типа была социализация — запечатление в сознании верований, систем ценностей и правил поведения. Хотя среди изобретавшихся определенно присутствовали традиции второго и третьего типа (вроде символизировавших подчинение властям в Британской Индии), в порядке гипотезы можно утверждать, что преобладающими были традиции первого типа. Предполагалось, что функции традиций других типов вытекают из ощущения идентичности с «общиной» и/или внутренне присущи институтам, представлявшим, выражавшим и символизировавшим идентичность с «нацией».

Сложность заключалась в том, что такие большие социальные общности, как «нация», явно не были органическими системами, ни даже системами общепринятых социальных рангов. На фоне социальной мобильности, классовых конфликтов и господствующей идеологии традициям, сочетавшим в себе коллективизм и выраженное неравенство формальных иерархий (как в армии), было очень непросто утвердить свои притязания на всеобщность. Только традициям третьего типа не особенно мешала эта трудность, так как всеобщая социализация прививала одни и те же ценности каждому гражданину, каждому члену нации, каждому подданному короны. Функционально специфические способы социализации в разных социальных группах (например, в отличной от других учащихся группе учеников закрытых частных школ) обычно тоже не сталкивались между собой. С другой стороны, поскольку изобретенные традиции вводили в мир контракта статус, в мир равенства по закону неравенство высших и низших по положению, они не могли действовать напрямую. Они протаскивали все это контрабандным путем — как, например, при изменении ритуала коронации в Британии11 — через формальное символическое согласие общества на социальную организацию, предполагающую фактическое неравенство. Следует заметить, что чаще удавалось раздувать дух корпоративного превосходства в элитах (особенно когда их приходилось пополнять из числа тех, кто к ним не принадлежал по рождению и положению), чем прививать чувство покорности низам. Так сказать, некоторые поощрялись чувствовать себя более равными, чем все остальные. Это достигалось посредством уподобления элит добуржуазным правящим или авторитетным группам то в милитаристско-бюрократической форме, характерной для Германии, где образцом послужили общества студентов-дуэлянтов, то по немилитаризованной модели «морального джентри», культивировавшейся в английских частных школах. Корпоративный дух, уверенность в себе и в своем лидерстве могли прививаться и противоположным образом — с помощью более эзотерических «традиций», в которых акцент делался на замкнутость касты высших чиновников (во Франции или среди белых в колониях).

Недостаточно признать, что основным типом изобретенных традиций были традиции коммуналистские — надо еще изучить их природу. Прояснить различия — если таковые имеются — между изобретенными и старыми традициями может антропология. Пока же позволим себе просто заметить, что в то время как в традициях групп, частичных по своему социальному масштабу, как правило, широко представлены ритуалы перехода (инициация, возвышение, отставка, смерть), в традициях псевдообщностей, по замыслу всеобъемлющих (нации, страны), этого обычно не было и главным образом потому, что им предписывался вечный и неизменный характер, как минимум, с момента основания. Но это не означает, что новые политические режимы и обновленческие движения вообще не пытались найти собственные эквиваленты традиционным религиозным ритуалам перехода (свидетельства тому — гражданский брак и гражданские похороны).

Бросается в глаза одно различие между старыми и изобретенными установлениями. Первые были специализированными и сильно обязывающими социальными практиками, вторые же склонны оставаться неспециализированными и не прояснять сущность тех ценностей, прав и обязательств, вытекающих из членства в группе, которые они прививают: «патриотизма», «верности», «долга», «соблюдения правил игры», «духа школы» и тому подобного. Но если содержание британского патриотизма или «американизма» было явно плохо очерчено (хотя некоторое уточнение достигалось с помощью комментариев по случаю исполнения ритуалов), то ритуалы, символизирующие это содержание, были воистину принудительными. Так, и при исполнении государственного гимна в британских школах, и при подъеме флага в американских надо обязательно вставать. Ключевое значение этому придавалось, видимо, чтобы разработать эмоционально и символически заряжающие знаки принадлежности к клубу, а не устав и цели самого клуба. Значимость этих знаков заключается как раз в их расплывчатой всеобщности.

Государственный флаг, гимн и герб — три символа, посредством которых независимая страна заявляет о своей идентичности и суверенности. Как таковые, они немедленно внушают чувства уважения и преданности. В них отражаются полнота прошлого, национальной мысли и культуры12.

В этом смысле один наблюдатель был прав, заметив в 1880 году: «теперь солдаты и полицейские носят свои знаки отличия для нас». Правда, он не предвидел, что в эпоху массовых движений, которая была уже не за горами, эти знаки снова станут принадлежностью обычных граждан13.

Второе наблюдение, представляющееся мне очевидным, заключается в том, что, несмотря на их многочисленность, изобретенные традиции не заполнили и малой части пространства, освободившегося вследствие векового упадка старых традиций и обычаев. Впрочем, этого и следовало ожидать в обществах, в которых прошлое в возрастающей степени становилось все менее подходящим образцом для многих форм человеческого поведения. В частной жизни большинства людей и в самодостаточной жизни маленьких субкультурных групп даже изобретенные традиции XIX и XX столетий занимали и занимают куда меньше места, чем старые традиции занимали в жизни старых аграрных обществ14. В XX веке «то, что было», определяет структуру дня, времени года или жизненного цикла западных мужчин и женщин намного меньше, чем то было у их предков, и намного слабее, чем то делают внешние импульсы, рождаемые экономикой, технологией, государственной бюрократической организацией, политическими решениями и другими силами, которые и не опираются на «традицию» в нашем смысле этого слова, и не развивают ее.

Это обобщение неприменимо, однако, к области публичной жизни (включая сюда до некоторой степени и общественные формы социализации, такие, как государственные школы и масс-медиа). Нет никаких реальных признаков того, что неотрадиционные практики, связанные либо с деятельностью сообществ людей на государственной службе (в вооруженных силах, судах, возможно, и в общественных службах), либо с гражданством, ослабевали. Ситуации, напоминающие людям об их гражданстве (например, выборы), постоянно ассоциируются с символами и полуритуальными действиями, большинство из которых — флаги, изображения, церемонии, музыка — являются изобретенными историческими новшествами. Поскольку традиции, возникавшие после промышленной и Французской революций, заполняли имевшиеся пустоты, они оставались в силе, во всяком случае, до настоящего времени.

В заключение можно было бы спросить: почему историки должны уделять внимание этим феноменам? В определенном смысле вопрос этот излишний: растущее число историков это просто делает, как о том свидетельствует содержание нашей книги и приводимые в ней ссылки. Поэтому вопрос должен быть сформулирован по-другому: какую пользу приносит историкам исследование процесса изобретения традиций?

Прежде всего, изобретенные традиции — существенные симптомы и индикаторы. Без них мы не заметили бы некоторые проблемы, не смогли бы установить и датировать некоторые изменения. Они — свидетельства. Трансформация германского либерализма из его старой либеральной разновидности в новую, империалистическую и экспансионистскую, прослеживается более точно благодаря замене к 1890-м годам прежних черно-красно-золотистых цветов, принятых немецким гимнастическим движением, на новые, черно-бело-красные. История финалов Британского футбольного кубка рассказывает нам немало такого о развитии культуры городского рабочего класса, чего более привычные данные и источники рассказать не могут. В то же время изучение изобретенных традиций не должно быть отделено от более широких исследований по истории общества, в противном случае оно мало что даст помимо простой фиксации такого рода практик.

Во-вторых, изобретенная традиция проливает свет на отношение человека к прошлому, то есть на предмет историка и на его ремесло. Ведь для узаконивания тех или иных действий и для того, чтобы укрепить групповую солидарность, все изобретенные традиции используют, насколько это им удается, историю. Нередко история становится настоящим символом борьбы, как это было в 1889 и 1896 году в Южном Тироле, когда там возникало противостояние по поводу памятников Вальтеру фон Фогельвейде и Данте15. Даже революционные движения подкрепляли свои нововведения ссылками на «народное прошлое» (саксы против норманнов, «наши предки галлы» против франков, восстание Спартака), на революционную традицию («Немецкий народ также имеет свою революционную традицию» — Auch das deutsche Volk hat seine revolutionare Tradition, — утверждал Энгельс в первой же фразе своей работы «Крестьянская война в Германии»16) и на собственных героев и мучеников. Книга Джеймса Конноли «Труд в истории Ирландии» являет собой прекрасный образец соединения всех трех тем. Элемент изобретения в этих случаях особенно ясен, потому что история, делающаяся частью идеологии, одним из источников знаний о себе нации, государства или движения, — это не та история, что действительно хранится в народной памяти. Это история отобранная, написанная, проиллюстрированная, популяризированная и в установленном порядке доведенная до людей теми, кто и должен все это делать. Специалисты по устной истории часто замечали, что в воспоминаниях людей старшего поколения всеобщая стачка 1926 года играет куда меньшую и куда менее драматическую роль, чем ожидали интервьюеры17. Уже проанализировано, как Третья республика способствовала формированию имиджа Французской революции18. Тем не менее все историки, каковы бы ни были их цели, вовлечены в этот процесс, поскольку вносят свой вклад, осознанно или неосознанно, в создание, разрушение или переструктурирование образов прошлого, принадлежащих не только миру специалистов, но и общественной сфере человека как политического существа. Они могли бы, как минимум, постоянно помнить об этой составляющей их деятельности.

Хотелось бы подчеркнуть особый интерес «изобретенных традиций» для историков нового и новейшего времени. Эти традиции в высшей степени подходят к сравнительно недавней исторической инновации — «нации» и к ассоциируемым с нею явлениям — национализму, национальному государству, государственным символам, национальной истории и прочему. Все это держится на социальной инженерии, зачастую целенаправленной и всегда ведущей к новому, хотя бы потому, что в истории утверждению нового предшествует его введение. Независимо от того, насколько выражена преемственность в истории евреев или ближневосточных мусульман, израильский и палестинский национализмы и нации должны считаться новшествами, так как сама концепция национального государства в его нынешнем виде вряд ли была мыслима в этом регионе сто лет назад и вряд ли могла обрести реальные очертания до окончания Первой мировой войны. Литературные национальные языки, на которых пишут и тем более говорят не одни только немногочисленные элиты, по большей части являются искусственными конструктами, созданными в разное время, но все — недавно. Как совершенно правильно заметил французский историк фламандского языка, фламандский, изучаемый сейчас в Бельгии, — вовсе не тот язык, на котором матери и бабушки фламандцев разговаривали со своими детьми: он только фигурально может быть назван «материнским языком» и уж никак не буквально. Нас не должен вводить в заблуждение странный, но объяснимый парадокс: современные нации со всем их громоздким снаряжением, как правило, претендуют на нечто прямо противоположное их новизне и искусственности, на то, что корнями своими они уходят в глубокое прошлое и являются человеческими сообществами столь «природными», что для их определения достаточно простого самоутверждения. Какое бы

содержание с точки зрения исторической и любой другой преемственности ни воплощалось в понятиях «Франция» и «французский» (а то, что оно есть, никто не собирается отрицать), сами эти понятия включают сконструированный или «изобретенный» компонент. И как раз потому, что столь многое из субъективного представления о современной «нации» состоит из подобных конструктов и ассоциируется с соответствующими вполне недавними символами и с соответствующим образом выдержанным дискурсом («национальной историей»), невозможно адекватно исследовать феномен национального, не обратив при этом пристального внимания на «изобретение традиции».

Наконец, исследование процесса изобретения традиций должно вестись как междисциплинарное, объединять историков, социальных антропологов и многих других специалистов, изучающих общество. Оно не может быть проведено должным образом без такого сотрудничества. Настоящая книга представляет в основном вклад историков. Надеюсь, что не только историки сочтут ее полезной.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 См., например: Tihon G. Les religieuses en Belgique du XVIIIe au XXe siecle: Approche statistique // Belgisch Tijdschrift v. Nieuwiste Geschiedenis / Revue Belge d’Histoire Contem-poraine, 1976. Vol. VII. P. 1-54.

2 Bahnson Karsten. Akademische Auszuge aus Universitats und Hochschulorten. Saar-brucken, 1973.

3 B XVIII веке таких выходов было 17, между 1800 и 1848 годами — 50, а с 1848 по 1973 — только 6.

4 Braun Rudolf. Sozialer und kultureller Wandel in einem landlichen Industriegebiet in 19. und 20. Jahrhundert. Erlenbach — Zurich, 1965. Ch. 6.

5 Op. cit. P. 336-337.

6 Lloyd A. L. Folk Song in England. London, 1969. P. 134-138.

7 Другое дело — возрождение традиции с такими целями, которые в действительности свидетельствуют о ее упадке. «Возрождение» фермерами в самом начале этого века их старой, различающейся от местности к местности, одежды, народных танцев и праздничных ритуалов не имеет отношения ни к их обуржуазиванию, ни к традиционализму. Со стороны это выглядело как ностальгия по старым временам господства культуры, которая тогда быстро уходила в прошлое; а на самом деле было демонстрацией классовой идентичности, посредством которой преуспевающие фермеры стремились обособить себя и по горизонтали — от горожан, и по вертикали — от мелких арендаторов, сельских ремесленников и сельскохозяйственных рабочих. См.: Christiansen Palle Ove. Peasant Adaptation to Bourgeois Culture? Class Formation and Cultural Redefinition in the Danish Countryside // Ethnologia Scandinavica, 1978. P. 128. См. также: Lewis G. The Peasantry, Rural Change and Conservative Agrarianism: Lower Austria at the Turn of the Century // Past & Present, 1978. No. 81. P. 119-143.

8 Joyce Patrick. The Factory Politics of Lancashire in the Later Nineteenth Century // Historical Journal, 1965. Vol. XVIII. P. 552-553.

9 Hartwig Helmut. Plaketten zum 1. Mai 1934-1939 // Aesthetik und Kommunikation, 1976. Vol. VII. No. 26. P. 56-59.

10 Gosden P. H. J. H. The Friendly Societies in England, 1815-1875. Manchester, 1961. P. 123, 119.

11 Bodley J. E. C. The Coronation of Edward the VIIth: A Chapter of European and Imperial History. London, 1903. P. 201, 204.

12 Официальный комментарий правительства Индии. Цит. по: Firths R. Symbols, Public and Private. London, 1973. P. 341.

13 Marshall Frederick. Curiosities of Ceremonials, Titles, Decorations and Forms of International Vanities. London, 1880. P. 20.

14 Не говоря уже о трансформации устойчивых ритуалов, знаков единообразия и сплоченности в быстро меняющуюся моду в одежде, языке, социальном поведении, что в особенности характерно для молодежной культуры в развитых странах

15 Cole John W, WolfEric. The Hidden Frontier: Ecology and Ethnicity in an Alpine Valley. New York and London, 1974. P. 55.

16 О том, насколько в рабочих библиотеках Германии были популярны книги на эту и другие «боевые» исторические темы, см.: SteinbergH.-J. Sozialismus und deutsche Sozial-demokratie. Zur Ideologie der Partei vor dem ersten Weltkrieg. Hanover, 1967. P. 131-133.

17 Eara немало свидетельств тому, что люди, пребывающие «внизу», видят переживаемые ими исторические события не так, как люди «наверху», и тем более не так, как историки. Само это явление может быть названо «синдромом Фабрицио» — по имени героя «Пармской обители» Стендаля.

18 См., например: Gerard Alice. La Revolution Francaise: Mythes et Interpretations, 1789-1970. Paris, 1970.

Перевод с английского Сергея Панарина

вторник, 15 января 2019 г.

На смену НАФТА пришло ЮСМКА - свежие новости об экономической интеграции в Северной Америке


1 октября 2018 года представители США, Канады и Мексики формально договорились о перезаключении в 3 раунде переговоров Североамериканского соглашения о торговле, или же договора НАФТА. Спустя два месяца, а именно 30 ноября 2018 года на полях саммита G20 в Буэнос-Айресе, Ньето, Трамп и Трюдо поставили подписи под новым трёхсторонним торговым соглашением. Этот договор получил название USMCA и пришел на смену действующему почти уже четверть столетия договору НАФТА. Генеральным агитатором подписания нового межгосударственного договора стран Северной Америки был 45-й президент США. Поставив подписи, все три страны образовали одну из крупнейших мировых интеграций с первой, десятой и пятнадцатой экономикой в составе. Процесс ратифицирования Договора США, Мексики и Канады пройдет уже в 2019 году и при одобрении институтами законодательной власти в каждой из стран, сроком действия USMCA станет 1-ое января 2020 года. Договор был изменен и включил в себя новые правила для автопроизводителей, предлагает обновленные трудовые и экологические стандарты, защиту интеллектуальной собственности и некоторые положения о цифровой торговле. Но стоит сказать, что самое подписание НАФТА версии 2.0 происходило на протяжении 13 месяцев, и не было простым.
Вовлеченные лица: президент Соединённых Штатов Америки Дональд Трамп, вице-президент США Майкл Пенс, торговый представитель США Роберт Эммет Лайтхайзер, министр торговли США Уилбур Росс, министр финансов США Стивен Мнучин (на всем протяжении совещательных процедур, американская сторона настаивала на пересмотре торгового соглашения, ни один из членов не выбивался из общей реформистской идеи), премьер-министр Канады Джастин Трюдо, министр иностранных дел Канады Христя Фриланд (канадская делегация, напротив, в начале мартовского раунда переговоров была полным антонимом позиции США, но со временем позиция Канады поменялась от жесткого нет, до полного согласия), президент Мексиканских Соединённых Штатов Энрике Пенья Ньетто (срок полномочий истек 30.11.18), президент Мексиканских Соединённых Штатов Андрес Мануэль Лопес Обрадор, министр экономики Мексики Ильдефонсо Гуахардо (позиция Мексики обозначилась формулой, которую можно назвать «ни подчинение, ни смиренность». На всем протяжении переговоров мексиканская сторона занимала согласительную позицию с теми предложениями, которые были озвучены от американской стороны).
Происхождение вопроса. Североамериканская версия межгосударственной интеграции началась между Соединёнными Штатами Америки и Канадой в 1947 году с «плана Эббота». До конца 1980-х, эти две страны почти каждое десятилетие заключали всевозможные соглашения, например, о совместном военном производстве или о либерализации рыночных отношений в отрасли автомобилестроения. Переходным годом к полномасштабному сотрудничеству США и Канады стал 1987 год. Канадско-американское соглашение о свободной торговле(CUSFTA), подписанное с одной стороны Рональдом Рейганом, а с другой Брайном Малруни стало своеобразным продолжением общемировой тенденции к образованию государственных объединений, перешедшей и через Атлантический океан. NAFTA как самостоятельное соглашение начало действовать с 1994 года. Состав государств, которые одобрили Североамериканское соглашение о свободной торговле никогда не менялся и как бы помимо логического участия в нем США и Канады к нему присоединилась и Мексика. Основной целью соглашения было устранение торговых барьеров между странами-участницами. Стоит также оговориться, что сотрудничество североамериканских государств проходило и проходит только на экономическом уровне взаимодействия, никогда не перебираясь в социальную сферу и тем, более не приближаясь к надгосударственному управлению. За весь период действия НАФТА воплотить до конца основную цель так и не удалось, так как в некоторых секторах экономики пошлины между США, Канадой и Мексикой остаются до настоящего момента времени. Недовольство Североамериканской зоной свободной торговли высказывал во время своей президентской кампании еще только кандидат от Республиканской партии США Дональд Трамп, одним из главных предвыборных обещаний которого был пересмотр соглашения. Уже став 45-м президентом США, Дональд Трамп открыто высказывался за упразднение соглашения, которое, по его мнению, стало «самой худшей сделкой» в истории США и американский политик запустил маятник начала переговоров о перезаключении соглашения на новых условиях. Дональд Трамп провел ряд изменений, затрагивающих торговые отношения с другими странами для демонстрации своей решительности в отношении попыток добиться изменений в НАФТА. Так США вышли из Парижского соглашения в рамках Рамочной конвенции ООН об изменении климата и из Транстихоокеанского партнерства. В марте 2018 года американский президент ввёл пошлины на ввоз стали в размере 25% и 10% на импорт алюминия. Последняя экономическая мера, однако, и с 30-дневной отсрочкой коснулась две остальные страны-резидента НАФТА. В мае 2018 года между Сассекс-драйв, 24 и Белым домом началась непродолжительная конфронтация и обещанием канадской стороны устроить возмездие в торговле, которое, впрочем, было выражено в отмене транслирования рекламных роликов с продуктами из США во время трансляций бейсбола и известной американской кинопремии и обращение Канады в Орган по разрешению споров Всемирной торговой организации. В период 2-3 кварталов 2018 года США, Канада и Мексика провели 3 раунда переговоров, которые закончились подписанием нового соглашения.

Позиция США. Стремление к подписанию USMCA было в первую очередь у президента США. После формальной части оставления подписей, Трамп назвал тринадцатимесячный американо-канадо-мексиканский марафон «битвой, которая изменит торговые отношения навсегда». Также он употребил эпитеты «прекрасное» и «историческое» соглашение, которое: «Решит изъяны и промахи НАФТА». Причин того, почему на первый взгляд заурядное соглашение вызывает столько эмоций у Дональда Трампа достаточно много. Смысл реформирования старого соглашения именно Трампом был таков, что НАФТА всегда была односторонним договором, которое даёт преимущества только Оттаве и Мехико, проводя взаимоисключение Вашингтона.  Недовольство руководителя овально кабинета было вызвано и фактом того, что американцы стремительно теряли свои рабочие места из-за того, что Мексика стала вторым Китаем по стоимости оплаты труда и американские корпорации, компании и фирмы просто начали переносить своё производство на территорию южного соседа. Претензии к северному соседу выражались в недовольстве канадскими торговыми барьерами, которые «бессовестные» для фермерства США. Дональд Трамп говорил о дефиците внешней торговли США со странами НАФТА.
Что касается других представителей, то насчет подписания USMCA высказался торговый представитель США Роберт Лайтахайзер, который отметил, что соглашение даст «обеспечит продолжения установления высоких стандартов и в сравнении с прошлым более свободные рынки», последствием Договора США, Мексики и Канады Лайтхайзер назвал появление «честной торговли» и «развитие экономики североамериканского континента».
Объяснение позиции США.  Стремление к сокращению дефицита внешней торговли США является вполне понятной причиной, почему Соединенные Штаты решили изменить соглашение. Канада и Мексика являются крупнейшими направлениями экспорта, а именно Канада покупает товаров на сумму 207 млрд. долл, Мексика - 179 млрд. долл. Дональд Трамп утверждает, что дефицит с Мексикой составляет около 60 млрд. долл., с Канадой 11 млрд. долл. «Бессовестные» канадские пошлины тоже являются весомой причиной. Но не стоит забывать, что реформация НАФТА была в предвыборной программе обещаний самого Трампа, и после подписания соглашения в Буэнос-Айресе именно он заключил крупную торговую сделку и сможет сказать, что это еще одно сдержанное обещание перед его избирателями прямо перед промежуточными выборами. И он выиграл игру обмена сообщениями - он убедил Канаду и Мексику отказаться от названия «НАФТА» от Североамериканского соглашения о свободной торговле, которое он ненавидел, и вместо этого назвать новое соглашение «USMCA». Это не полная торговая революция, как обещал Трамп, но USMCA действительно вносит существенные изменения в модернизацию торговых правил, действующих с 1994 по 2020 год, и дает некоторые победы американским фермерам и рабочим в автомобильном секторе. Трамп победил «своих» сомневающихся, и его команда теперь может обратиться к торговому сопернику № 1: Китаю. Новая игра, а скорее продолжение старой Большой игры представляется Трампу неплохим вариантом поменять правила игры на ходу. Президент США прекрасно понимает опосредованность и «эффективность» дополнительных импортных пошлин для КНР и аналогичных пошлин для американских товаров. Китайский рынок из-за современных реалий более защищен от экономической войны. Дональд Трамп прекрасно понимает, что огромная масса китайских товаров заставляет вести торговую войну аккуратно, не переходя рамки товарных позиций, которые США жизненно необходимы. Например, ИТ-рынок США полностью зависит от Китая, так как компьютеры, мобильные телефоны, комплектующие к ним, а также производство всего этого осуществляется почти только в одном Китае. Запретив китайские комплектующие, США может потерять, например, Apple своего технического гиганта, вслед за падением, которого пройдут неисправимые отрицательные колебания всего технологического рынка Соединённых Штатов. Победить Трампу в торговой войне будет не просто, но не факт, что его цели намного долгосрочнее, чем просто 8 президентских лет. И может быть, Дональд Трамп хочет быть лишь тем человеком, который начнет постепенно «отвоёвывать» и возвращать обратно рынок, стремясь к уменьшению роли своего прямого конкурента и возвращение его на экономически безопасные расстояния. Начав менять правила с каких-либо локальных, США может возвратить ту послевоенную систему, при которой все институты глобального экономического управления и кредитования создавались при мажоритарной роли США. США в последнее время часто занимает позицию ответчика в Органе по разрешению споров ВТО. И не редко, государства, которые только недавно присоединились, по историческим меркам к этой организации выигрывают дела у США. Может быть, сам Президент США и его Администрация поняли, что правила меняются очень быстро и, сделав правила по собственному образцу, США смогут поставить на место ответчика уже Китай или другие стремительно развивающиеся государства, которые разрастаясь, теряют гибкость своей экономики и становятся неповоротливыми, чтобы перейти от одной уже устоявшейся традиции к новому режиму мировой экономики.
Помимо КНР, проблемой для США стали такие страны как: Турция, которая всегда была верным союзником, но которая в последнее время не желает подчиняться волеизъявлениям и оставаться лишь только южной оконечностью НАТО; Иран, который являясь мировым экспортером нефти, попал под американские санкции; всё серьёзнее ухудшаются отношения из-за санкционной политики с Российской Федерацией и Европейским союзом. В условиях окончания 2018 года, Вашингтон явно понял, что еще одна конфронтация, но только уже не за океаном нежелательна и возможный разрыв с Мексикой и Канадой будет иметь гораздо более сложные последствия.
Другие мнения и реакция других стран на действия США.  Поражает тот факт, что ни демократы Соединенных Штатов, ни консерваторы Канады в ситуации с кризисом НАФТА не формулировали последовательную лестницу переговоров и изменений, ограничиваясь лишь критикой и злорадством. Такая лень отдалила возможное реформирование Североамериканского соглашение о свободной торговле от любого реального присутствия во внутренней политике. Поскольку ни одна из оппозиционных партий не удосужилась сформулировать свой собственный идеал о том, каким должно быть НАФТА, политического давления не было.
Что касается позиций канадцев, то они откровенно перешли от столкновений к конфетам. Премьер-министр Канады Джастин Трюдо заявил, что: ««В эти опасные времена как никогда важно продолжать укреплять наш жизненно важный союз». Министр иностранных дел Канады Христя Фриланд о USMCA ответила, что: «В новом соглашении нет ничего нового, что каким-либо образом ограничивает суверенитет Канады».
Директор-распорядитель Международного валютного фонда Кристин Лагард говорит, что она поддерживает Договор США, Мексики и Канады, но предупреждает, что: «Обострение торговых споров может помешать росту развивающихся рынков».
Китай критически отнёсся к новой трехсторонней сделке, заявив, что: «США пытаются подорвать их (китайскую) торговлю с Канадой и Мексикой».
Президент Франции Эмманюэль Макрон негативно относится к торговому соглашению со страной, не участвующей в Парижском климатическом соглашении. Он сказал, что в USMCA «есть некоторые унаследованные положения от НАФТА» и «некоторые положения прерванного Транстихоокеанского партнерства с добавлением некоторых новых концепций».
Итоги развития темы на конец 2018 г.  Ожидается, что новое соглашение вступит в силу 1 января 2020 года, но требуется одобрение институтов законодательной власти всех трех государств.  Конгресс США не рассмотрел сделку до промежуточных выборов, и новый Конгресс обсудит её в 2019 году. Дональд Трамп сказал, что он не уверен, что Конгресс на самом деле одобрит USMCA, добавив: «Все, что вы предлагаете Конгрессу - это проблема, несмотря ни на что». Он предсказал, что демократы скажут: «Трампу это нравится, поэтому мы не собираемся за это голосовать». Противостояние Президента и Конгресса осложняет на конец 2018 года и тот факт, что в стране идет шатдаун, который уже побил исторический максимум по своей продолжительности более чем в 3 недели. Причиной шатдауна является продолжение строительства Американо-мексиканской стены. Президент США утверждает, что он полностью закроет южную границу не только по причине бесконтрольной миграции на территорию США, но и по причине того, что Соединённые Штаты теряют 70 - 75 млрд. долл. в год на торговле с Мексикой по еще действующему, но уже устаревшему договору НАФТА. Американский лидер подчеркнул, что закрытие южной границы «станет доходной операцией». 2 декабря 2018 года президент США Дональд Трамп объявил, что начнет шестимесячный процесс выхода из НАФТА, добавив, что Конгрессу необходимо либо ратифицировать USMCA, либо вернуться к правилам торговли, предшествовавшим НАФТА. В ответ на заявление Дональда Трампа, новый президент Мексики Андрес Мануэль Лопес Обрадор заявил, что Мексика не подпишет USMCA, если «останутся тарифы на сталь и алюминий».
Оценка эффективности внешней политики США. Американские фермеры получают больше доступа к канадскому молочному рынку: США заставили всемогущий канадский молочный картель открыть свой молочный рынок для американских фермеров, что было большой проблемой для Трампа. USMCA также налагает некоторые ограничения на то, сколько молочной продукции Канада может экспортировать, что является потенциальной выгодой для молочных фермеров США, и они смогут заработать на иностранных рынках.
Плюсы от USMCA получили инвесторы фондового рынка.  Основное беспокойство закончилось, и американский фондовый рынок в первый же понедельник после подписания поднялся, а индекс Доу - Джонсона набрал почти 200 пунктов.
Новое торговое соглашение вынуждает всех трех партнеров обнародовать торговые переговоры с «нерыночной» экономикой, такой как Китай, за несколько месяцев. Если торговая сделка USMCA преодолеет процесс одобрения, то соглашение предоставит США эффективное вето в отношении стран, с которыми Канада и Мексика могут заключать торговые соглашения в будущем, а именно с Китаем. Раздел соглашения требует, чтобы США, Канада и Мексика уведомили за три месяца до начала переговоров о торговле с «нерыночной страной».  Эта «замечательная канадская уступка», которая может оказать большое влияние.

Первым минусом является Раздел 232 соглашения USMCA это ранее не прописанная в договоре НАФТА торговая лазейка, которую Трамп использовал для введения пошлин на сталь и алюминий в Канаде, Мексике и Европейском союзе. С ратификацией Договора США, Мексики и Канады возможность проведения подобных экономических операций у США исчезает.
USMCA на первый взгляд соглашение о межгосударственной торговле может повлиять и на внутреннюю политику.  Вероятен рост цен на автомобили в Соединенных Штатах и падению выбора, особенно в отношении недорогих автомобилей, которые раньше производились в Мексике.
Ford, GM, Chrysler и другие крупные автокомпании чувствуют облегчение, что сделка заключена, но затраты для крупных автомобильных компаний будут высокими из-за новых норм производства и новых норм оплаты труда. Еще неизвестно, как автомобильные компании могут приспособиться и будет ли иметь USMCA долгосрочные негативные последствия для них.
Большой бизнес рад, что Трамп получил трехстороннюю сделку. И им нравится много положений нового соглашения. Но детали USMCA включают некоторые потери для крупного бизнеса. Так новый договор не предполагает механизма урегулирования споров с правительствами Канады и Мексики и исключает «популярное» право на требования возмещения своего ущерба.

понедельник, 15 октября 2018 г.

История возникновения канадского мультикультурализма


К началу второй половины XX в. Канада подошла процветающим государством. Потери в войне были не столь значительными, как у других участников, к тому же Вторая Мировая война не имела столь сильного влияния на национальный вопрос, как Великая война 1914-1918 гг.[1] Эпоха 1939-1945 гг. сыграла в большей степени экономическую роль в переходе к индустриальному обществу в Канаде, вывела экономику из депрессивного состояния 1930-х гг. В то же время наступило время процветания и эпоха «просперити», когда рядовым канадцам стали доступны многие социальные блага[2]. Небезосновательными стали оптимистичные настроения в обществе, гордость за свою страну и её историю. Снова стали подниматься дискуссионные вопросы о развитии канадцев как нации: представители общественной мысли высказывали мнение, что нация достаточно оформилась как самостоятельное явление, переросла колониальное прошлое[3]

По прошествии целого века после создания Доминиона США больше не считались главной угрозой существования нации. Это произошло из-за того, что Канада стала чувствовать себя увереннее. Доказательством тому служат слова сэра Уилфреда Лорье, премьер-министра Канады: «Двадцатый век будет веком Канады»[4]. Лорье еще в начале XX в. заложил в свою политику идеи того, что Канада должна стать за век одной из ведущих мировых держав – нужно развивать то, чем богата страна, сотрудничать с США, но выходить из-под влияния и отождествления с соседним государством[5]

После Второй Мировой войны происходит сильное сближение с Штатами. В 50-е гг. данное явление даже вызывало беспокойство: влияние США становилось настолько всесторонним, особенно, в экономике, что появлялись сомнения в самостоятельности Канады. К тому же, связи с Великобританией как бывшей метрополией теряли силу [6]. Возможно, сближение с Соединенными Штатами вызвано объединением во время войны стран в борьбе против Германии, и США не проявляли признаков экспансии, как это было в середине XIX века. В 60-е гг. XX века влияние США в Канаде уже уменьшается. 

Близость США всегда доставляла неудобства в формировании канадской нации – постоянно приходилось доказывать, что канадцы – не американцы и стереотипные высказывания («пятьдесят первый штат США», «бледная тень американцев», «чердак Америки») не имеют под собой никаких оснований[7]. Публицисты и мыслители часто о сильных различиях в ментальности и государственности у этих стран: канадцы тяготеют к коллективизму, тогда как у американцев личность ставится выше всего. В Канаде развиты государственные корпорации, государственная система здравоохранения и социального обеспечения; здесь выше налоги, строже трудовое и экологическое законодательство. Во-вторых, толерантность более присуща Канаде, чем США. Канада демонстрирует большое разнообразие – этническое, территориальное, языковое, классовое, именуемое «мозаикой». США обычно воспринимаются как «плавильный котел» - действуют правила ассимиляции. Канадцы более терпимы, симпатизируют профсоюзным организациям и левым партиям, склонны идентифицировать провинциями как отдельными образованиями и этническими группами[8]. Кроме того, канадцев от американцев отличает более терпимое и доверительное отношение к власти, закону, суду и полиции. Канадский идеал – «мир, порядок и хорошее правительство»[9]. Однако американское влияние грозило разрушить эту самобытность.

До появления термина мультикультурализм еще в 20-е гг. XX в. в научно-политическом лексиконе стало использоваться понятие «канадская мозаика». Дискуссия вокруг этого явления и термина сводилась к признанию особенности этнического разнообразия со всем многообразием культур, быта, верований и положила начало мультикультурности. Виктория Хэйворд описывала «мозаику» в культурном плане: «Новые канадцы, представители многих стран и отдаленных частей старой Европы, внесли свой вклад в разнообразие церковной архитектуры провинции. Восточные купола и своды, почти турецкие, возвышаются над верхушками кленов или прибрежными кустами провинции Манитоба. Эти архитектурные фигуры ландшафта имеют не только религиозное значение, а также являются своеобразными культурными центрами, в которых по воскресеньям каждый имеет возможность послушать шведскую музыку, наполненное и низкое русское пение; а также посмотреть вблизи на виртуозность, с которой были адаптированы интерьеры этих церквей, перенесенных с Востока на Запад… Это, действительно, мозаика огромных размеров и ширины, которая подвергается испытаниям в прериях»[10]. Также своё видение «мозаики» предлагал в 1938 г. Дж. Гиббон в одноименной книге. Он отвергал концепцию «плавильного котла или тигеля», присущую американской политике в сфере миграции. «Плавильный котел» предусматривает полный отказ от прошлых национальных проявлений, от чувств к Родине путем перехода к «плавлению или смешению» как культурному, так и биологическому. Гиббон не видел возможным применение данной концепции для канадского общества и выступал за сохранение этнических особенностей культур – каждая группа может внести свои особенности в общий облик нации[11]. 

Следующее употребление термина «канадской мозаики» напрямую повлияло на становление мультикультурализма: им стала книга «Вертикальная мозаика: анализ социальных классов и сил в Канаде» известного социолога Джона Портера в 1965 г. Портер соотнес этническое происхождение и положение группы в обществе: например, группы британского происхождения оказались в более выгодной ситуации в отношении мер дохода, образования и здравоохранения по сравнению с остальными, а также, по мнению автора, были излишне представлены во властных структурах, на высокопоставленных должностях. Люди восточного и южно-европейского происхождения оказывались менее обеспечены по данным параметрам[12]. Естественно, что самое плачевное положение в исследовании Портера получили представители коренных народов Канады. Книга Портера сразу же привлекла к себе внимание канадских социологов, историков и журналистов, причем, многие писали критические замечания к работе. Исследование Портера часто критиковалось за отвержение, признание невозможности при данной общественной ситуации, мультикультурализма, недостаточное внимание к Квебекскому вопросу, к гендерным проблемам. Ключевым посланием было то, что Канада не являла собой бесклассовое демократическое государство, которой она пыталась себя представить. Фактически, Канада была очень неэгалитарным обществом, включающим «вертикальную мозаику» различных классов и этнических групп. Действительно, как и представления о Канаде как государстве двух отдельных нации и образ Канады как «Английского фрагмента», вертикальная мозаика стала частью образного наследия страны. 

Мультикультурализм, как термин, вошел в употребление в Канаде в 1960-х гг. для борьбы с «бикультурализмом», которую популяризировала Королевская комиссия по двуязычию и бикультурализму. Комиссия работала в 1963-1967 гг. и ее целью было изучение этнонациональной ситуации в стране. Она проводила социоэкономическое исследование канадских проблем в сравнении с аналогичными проблемами в других государствах. Члены Комиссии посетили все провинции страны и провели по итогам конфиденциальные слушания, результатом которых стало переоценка роль этнической группы для страны[13]. Новое определение в значительной степени заменило термин «культурный плюрализм», который до сих пор используется в Квебеке. Позже, термин «мультикультурализм» и его реализация на практике распространились за пределы Канады, особенный отклик был получен в Австралии. Во многих отношениях спорная концепция мультикультурализма используется, по крайней мере, в трех смыслах: для обозначения общества, которое характеризуется этнической или культурной разнородностью; обращается к идеалу равенства и взаимного уважения между этническими или культурными группами среди населения или относится к политике, проводимой федеральным правительством и закрепившейся в 1971 г[14]. 

В Канаде можно выделить несколько движущих сил, которые подтолкнули правительство к переходу к политике мультикультурализма: вечно отстаивающие свои права на самоопределения франкоканадцы, требующие отсутствия ущемления коренные народы и вливающиеся в новое общество иммигранты. В. А. Тишков приводит статистику, что в 1871 г. два миллиона канадцев (60% населения) были британского происхождения, один миллион (31%) – французского и 250 тыс. (8%) – другого этнического происхождения, включая коренных жителей – индейцев и эскимосов. Век спустя, в 1971 г., соотношение изменилось: 44% канадцев – британского происхождения, 28% – французского и 27% – иного этнического происхождения. Данные показывают, что «иное этническое происхождение» в процентном выражении значительно выросло и основной источник его роста – иммиграция. Основные страны, откуда люди переезжали в Канаду до 1991 г.: Великобритания (515,135 тыс. ч.), Китай (133,910 тыс. ч.), Индия (156,830 тыс. ч.), Италия (289,820 тыс. ч.). Логичными стали действия власти: подобные потоки новых жителей необходимо было контролировать, регистрировать и внедрять в жизнь нового для них государства. 

Более чем за полвека никак не решалась проблема, связанная с коренными народами и канадцы это четко осознавали. Особенно важным и постыдным для представителей нации это осознание стало из-за большого вклада индейцев в военных действиях. Только после Второй Мировой войны у общественности появилось осознание: вот уже сто лет длилась дискриминация индейских племен[15]. В 1951 г. были отменены пункты Индейского Акта о ритуалах, разрешено играть в азартные игры вне резервации, нанимать себе адвокатов и проч. Королевская Комиссия по делам коренных народов (RCAP) отмечала, что принимая некоторые, более тяжелые, и в конечном счете, неудачные поправки, правительство приближает Акт к оригиналу 1876 г.[16]. Также Комиссия представила доклад «Обзор современного положения индейцев» в 1967 г., который показал неутешительный уровень жизни в резервациях: отсутствие работы и, как следствие, нищета, массовый алкоголизм, перебои в поставке продовольствия, низкий уровень грамотности[17]. Как позже Жак Кретьен и Пьер Трюдо скажут «быть индейцем – это быть без работы, хорошего дома или проточной воды; без знаний, подготовки или технических навыков и, прежде всего, без чувств достоинства и уверенности в себе, которые должен иметь каждый человек, чтобы идти с высоко поднятой головой» [18]. 

В ответ на это в 1968 г., либеральное правительство П. Трюдо начало серию консультаций с лидерами коренных народов в новом направлении. На этих встречах лидеры аборигенов выразили озабоченность правительству, что договорные и специальные права никогда не были обозначены, обговорили исторические обиды, которые возникли и никогда не решались, особенно в случае земельных претензий. Коренные народы были заброшены в вопросах законодательства и национальной политики многие годы – об этом представители индейцев также говорили на встрече с правительством. 

После консультационных встреч с представителями индейцев официальная власть должна была разработать ряд мер, которые могли бы разрешить высказанные аборигенами проблемы. Премьер-министр П.Э. Трюдо предложил политику «Белой книги» или «Заявление правительства Канады по индийской политике», направленной на уравнивание индейцев и канадцев в правах: отменить Индейский Акт и закрыть Департамент по делам индейцев в течение пяти лет, ввести частную собственность и земельные решения на территориях резерваций. «Заявление» должно было конвертировать резервационные земли в частную собственность, принадлежащей проживающим на них группам или ее членам, передать всю ответственность за услуги провинциальных правительств, дать право уполномоченным решать все земельные претензии и предоставить средства для экономического развития[19]. Стоит отметить, что Трюдо был настроен против специальных прав для коренных народов: равенство в возможностях для всех канадцев – это залог единой нации и демократии[20]. Джон Миллоу выделяет политику «Белой книги» как поворотный момент, когда федеральное правительство полностью отказалось от попыток ассимиляции, направленных на установление конституционно защищаемых прав для Первых Наций[21]. 

Но широкая масса племен отвергла эту идею, так как считала, что ассимиляция с основой канадского общества не является средством достижения равенства – они хотели остаться собой, но получить права как у канадского гражданина. Основная оппозиция возникла из нескольких организаций, в том числе Национального индийского Братства и его провинциальных глав. Несогласные с Трюдо считали, что документ обращал внимание к проблемам, поднятым в ходе консультаций, и оказался последней попыткой ассимиляции коренных народов в канадское общество. Лидеры полагали следующее: вместо того, чтобы иметь дело с первыми нациями справедливо и надлежащим образом, федеральное правительство избавляло себя от исторических обещаний и обязанностей. 

Возглавил оппозицию Гарольд Кардинал – представитель кри, лидер индийской ассоциации Альберты, требовавший права «быть красной частью канадской мозаики», называвший действия правительства «тонко замаскированной программой уничтожения путем ассимиляции»[22]. В 1970 г. Г. Кардинал и индийская Ассоциация Альберты отвергла «Белую книгу» путем опубликования документа «Граждане плюс», который стал известен как «Красная книга»[23]. 

Другой важный контр-ответ пришел из Британской Колумбии . В ноябре 1969 г. в конференции приняли участие более 140 групп и это привело к созданию Союза Британской Колумбии индейских вождей. Эта организация отклонила «Белую книгу», и подготовила документ под названием «Декларация прав индейцев», также называемая «Коричневая книга», который утверждал, что коренные народы по-прежнему имеют право собственности на свою землю. Аналогичные документы и направления политики были переданы организациями в Манитобе, Саскачеване и в восточной части Канады. Проводились публичные демонстрации и марши, обличая «Белую книгу», требуя справедливого и надлежащего решения по вопросам коренных народов. Это движение получило название «Красная сила». С распространением «Красной силы» среди коренных лидеров, «Белая книга» была отвергнута в 1971 г. Трюдо со словами: «Мы будем держать их в гетто столько, сколько они захотят». Гарольд Кардинал не остался в стороне: «Сейчас, в то время, когда наши соотечественники-канадцы разделяют обещания Справедливого общества, индийцы в очередной раз преданы программой, которая не предлагает ничего лучше, чем культурный геноцид»[24]. Таким образом, ни правительство, ни представители Первых наций не добились своих целей и конфликт не был устранен - канадская нация не могла считаться единой и цельной. Возможно, сторонам не стоило входить в жесткую конфронтацию, ведь правительство сделало шаг навстречу и не отрицало вклада индейцев, но, с другой стороны, текст «Белой книги» явно дает понять, что канадцы считают индейцев отстающими во всех сферах жизни[25]. 

Индейский Акт был пропитан гендерной предвзятостью, это стало причиной выступлений женщин в 70-80-е гг. XX века. Женщина считалась полностью зависимой от мужа. Жанетт Лаваль, Ивонн Бедард и Сандра Лавлейс утверждали, то подобными положениями власть нарушают Канадский Билль о Правах, но их заявки были не рассмотрены в суде. Только в 1981 году по просьбе Сандры Лавлейс Комитет ООН заявил о нарушении прав человека в Канаде. Индейские женщины терпели гендерный гнет более века. 

В 70-е гг. XX в. одним из важных моментов в эволю­ции федеральной политики по отношению к индейцам и в официальном статусе коренных жителей стал вопрос о юридическом признании так называемого аборигенного права, проистекающего, прежде всего, из факта первожительства на континенте[26]. Это право касается в первую очередь вопросов владения землями и самоуправления. Хотя в канадских официальных документах можно найти много случаев, подтверждающих, что власти, как колониальные, так и доминиона, исходили из факта существования у аборигенных народов прав на зани­маемые земли, вплоть до 70-х годов XX в. вопрос об этом праве yи разу не стоял в формально-правовом аспекте. Впервые канадские индейцы обратились в суд с иском о нарушении их аборигенного права на вла­дение землей только в 70-е годы. Это было известное «дело нишга» (по названию индейского народа в Британской Колумбии), когда вождь нишга Кэлдер при поддержке адвокатов и ученых сформулировал иск о нарушении договорных обязательств правительством и о праве индейцев на занимаемые ими земли в Бри­танской Колумбии, которые никогда формально не уступались колонизаторам[27]. Суд Британской Колумбии отказался признать за нынешними нишга права на землю на том основании, что их предки к моменту контакта с европейцами были слишком примитивным обществом и не облада­ли законами, которые английская метрополия была бы способна признать. Однако Верховный суд Канады в 1973 г., пересматривая дело, хотя и отклонил иск по ряду формальных причин, но, по сути, признал суще­ствование особых аборигенных прав[28]. Правительственное заявление 1973 г. признавало исторически определен­ные обязательства властей перед индейцами, закон­ность индейских жалоб в отношении выполнения вла­стями условий договоров, которые были заключены еще в ходе колонизации. 

Конституционный акт 1982 г. закрепил «признание и подтверждение существующих аборигенных и договорных прав коренных народов Канады»[29]. В 1985 г. Индейский акт претерпел изменения: отменено дискриминируещее положение индейских женщин, по которому они и их дети лишались права сохранять индейский статус и членство в общине в случае вступления в брак с неиндейцем, а ранее лишенные статуса по этому положению были в нем восстановлены [30]. Выступления женщин из коренных народов также дало результаты: Конституционный Акт 1982 г. гласит, что «Исконные или вытекающие из договоров права в равной мере гарантируются для лиц обоего пола»[31]. Это статья стала большим шагом вперед для канадской нации: только к концу XX в. ввелись базовые демократические принципы для индейских женщин. 1994 г. стал примечательным для коренных народов: Правительство Канады признало свою вину перед ними. 

История существования Индейского Акта в очередной раз демонстрирует наличие и развитие расистских идей в Канаде, происходящих от верхушки правительства[32]. Остается несколько непонятной озлобленность и жестокость по отношению к индейским племенам – в этой ситуации выходцы из Европы и их потомки проявили себя не как мирные колонисты, а как захватчики. 

Существенные изменения в канадском иммиграционном законодательстве, направленные на упорядочение процесса прибытия переселенцев в соответствии с внутри- и внешнеполитическими реалиями и нуждами государства, происходили с регулярной частотой. В 1962 г. были введены понятия спонсорства и профессиональной иммиграции, в 1967 г. разработана система определения квалификации и знания языка для желающих получить разрешение на проживание в Канаде по баллам, в 1976 г. разведены понятия беженцев и иммигрантов[33]. К концу 1960-х гг. предыдущая политика расовой дискриминации в иммиграционной системе была отменена, а в 1971 г., впервые большинство новых иммигрантов были неевропейского происхождения - прецедент, который сохранялся до настоящего времени. 

Значительной вехой в формировании канадской нации стало принятие в 1946-1947 гг. Канадского Акта о гражданстве. Дело в том, что после двух войн и перехода к индустриальному обществу, иммигрантов становилось все больше. До этого акта в Канаде не было документов, регламентирующих получение гражданства. По Закону об иммиграции от 1910 г. и Закону о гражданстве Канады от 1921 г. был введен правовой термин «гражданин Канады», но все люди являлись подданными Великобритании[34]. С усилением влияния Канады на мировой арене требовалась большая самостоятельность от Великобритании. Еще до войны миграционная политика не устраивала англоканадцев, так как они считали ее слишком либеральной и не имеющей четких правил[35]. Эти причины привели к вступлению в силу 1 января 1947 года Акта о гражданстве. Заметным исключением из Акта 1947 г. является присоединение Ньюфаундленда к Канаде в 1949 г., в результате чего всем коренным или ассимилировавшим жителям данной территории было предоставлено гражданство Канады в соответствии с законами, изложенными в Акте о гражданстве, на дату объединения на 1 апреля 1949 г. 

Примечательно, что правительство отчасти смогло решить в нем проблему с индейцами – они, так же как алеуты получали гражданство, то есть, не выносились отдельной категорией с ограниченными правами в другие акты. Данный документ не разжег бы противоречия между англо- и франкоканадцами: один из пунктов говорил о том, что претенденту на гражданство 20 лет проживания в стране может заменить знание английского или французского языка[36]. То есть, языки и люди, говорящие на них, были уравнены в правах. 

В 1976 г. в Канаде был принят новый закон о гражданстве, вступивший в силу 15 февраля 1977 г., действует и в настоящее время. По закону были сняты ограничения на двойное гражданство, изменены условия приобретения или отказа от канадского гражданства, существовавшие с 1946 г[37]. 

Федеральное правительство премьер-министра Пьера Трюдо заявило о своей приверженности принципу мультикультурализма в 1971 г. и, таким образом, формализовало политику по защите и поощрению разнообразия, признанию прав коренных народов, а также поддержанию использования двух официальных языков Канады[38]. Это привело к созданию в 1973 г. министерства мультикультурализма, а также Канадского консультативного совета по вопросам мультикультурализма[39]. 

Концепция была вновь признана в Хартии прав и свобод 1982 г., в которой говорится, что сама Хартия «должна толковаться в соответствии с сохранением и укреплением мультикультурного наследия канадцев»[40]. 21 июля 1988 г. прогрессивно-консервативное правительство Брайана Малруни приняло Закон канадского мультикультурализма, который закреплял приверженность правительства «содействовать всестороннему и равноправному участию отдельных лиц и общин любого происхождения в продолжающейся эволюции и формирования всех аспектов канадского общества» путем установления законодательства по защите этнического, расового, языкового и религиозного разнообразия в канадском обществе[41]. Декларирование Трюдо канадской нации как двуязычной и мультикультурной привело к взрыву культурологических исследований. Были выпущены публикации и литература, значаты многие национальные научно - исследовательские проекты, этнические исследования идентичности возрастали и были созданы организации для поддержки разнообразия. В связи с выделением средств был реализован ряд проектов: «Национальная программа по борьбе с расизмом», «Расовая и этническая дискриминация на производстве» и т.д. Политика мультикультурности стимулировала создание новых исследовательских центров, региональных, научных обществ. Особо активными являлись Канадская федерация этнической прессы, Канадская ассоциация по изучению фольклора, Ассоциация преподавателей этнических языков в провинции Альберта[42]. Мультикультурализм отмечался как новое видение канадской идентичности, которая будет способствовать достижению глобального понимания всех этнических общин. 

Многие программы, такие как кампания по противодействию расизму были разработаны для решения ненависти и предвзятости в Канаде, но более поздние проекты сосредоточили свое внимание на вопросах иммиграции и поддержки новых членов нации, в том числе, помощи в профессиональной аккредитации и доступу к трудоустройству[43]. Политика мультикультурализма также признала историческое значение некоторых этнических групп путем разработки образовательных инициатив, таких как школьные программы, поощрение «Месяца истории чернокожих», целью которого является обучение молодых канадцев пониманию афроамериканского сообщества и его места в истории Канады. 

Но мультикультурная политика в 1970-х гг. не отвечала потребностям всех иммигрантов, особенно с увеличением «видимых меньшинств». Первоначально власти держали ориентир в своих действиях на выходцев из Европы, Азия отходила на второй план[44]. Правительству еще следовало обратить внимание на необходимость отразить разнообразие канадского общества. 

Государственная политика мультикультурализма была воспринята с враждебностью и подозрением многими представителями нации. Некоторыми французскими канадцами она воспринималась, как ущерб франкоканадской позиции как одной из двух языковых общин, из которых складывалась Канада. Некоторые ученые порицали новую политику как своего рода подкрепление, поддержку англосаксонского господства, как средство отвлечения усилия нефранцузского и неанглийского населения от политических и экономических дел в культурную область и исключением других этнических групп от власти и влияния. Настроения критически настроенной части общества точно описывает карикатура более раннего времени: власти, по мнению определенных мыслителей, пытались объединить несочетаемое[45]. Защитники из этнических групп рассматривали политику мультикультурализма в качестве неприемлемых заменителей помощи и многие считали политику и программы некой взяткой для «этнического голосования». 

В то время недоверие по отношению к культурному многообразию возникло в результате неясностей политических заявлений, а тонкие, но необходимые различия между культурной ассимиляцией и структурной интеграцией не всегда были четко сформулированы. 

Уилл Каймлика и Чарльз Тейлор были одними из самых влиятельных мыслителей Канады на тему мультикультурализма. Оба работали в либеральном направлении, но, в, то же время, критиковали и дистанцировались от некоторых «слепых мест» либеральной мысли, чтобы защитить применение специальных прав меньшинств в некоторых исключительных случаях, например, в провинции Квебек. 

В своей книге 1995 г. «Мультикультурное гражданство: либеральная теория прав меньшинств», Каймлика разрабатывает типологию прав меньшинств, которая включает в себя права самоуправления, особые права представительства, а также полиэтническое право, которое он определяет как правовую и финансовую поддержку для защиты конкретных культурных практик[46]. Каймлика для таких специальных прав основывается на трех центральных аргументах: незамысловатые ценности культурного разнообразия; что он называет «аргумент равенства» (без специальной защиты, культуры меньшинств подвержены ассимиляции); и, наконец, роль исторических соглашений (такие как исторические соглашения между королевской властью и французской Канадой или общинами аборигенов). С этой целью, он утверждает, что политикам важно провести четкие различия между национальными меньшинствами и группами иммигрантов: «Иммигранты не «народы» и не занимают родные земли». Он пишет: «Их своеобразие проявляется, прежде всего, в их семьях, живущих в общественных объединениях, и не противоречит их институциональной интеграции»[47]. Также Каймлика, как приверженец либеральной мысли видел в защите этнических особенностей и особых прав этнических групп опасность для демократии в целом. Когда конкретная группа ищет защиты своего своеобразия в правовой форме, это требует различного отношения к людям в зависимости от их принадлежности к группе. В то же время, по мнению автора, запрос на проживание, на самом деле, отражает стремление меньшинств к интеграции. 

Чарльз Тейлор, в своем труде 1992 г. «Мультикультурализм: изучение политики признания» принимает более философский и менее ориентированный на политику подход, но как Каймлика предполагает, что «либерализм не может и не должен требовать полного нейтралитета»[48]. Сосредотачиваясь на Квебеке, Тейлор обсуждает две противоречивые тенденции в политике равенства: с одной стороны, убеждение, что люди должны рассматриваться в равенстве для всех, а с другой стороны, что должно сохраниться уважение к культурным особенностям. «Упрек, который первый делает во втором, - это просто то, что он нарушает принцип недискриминации. Упрек, который делает второй, в первую очередь заключается в том, что он отрицает личность, заставляя людей превращаться в гомогенную форму, которая таковой на практике не является», - пишет Тейлор[49]. Отметив, что разница часто вслепую способствует доминирующей культуре, добавляет он: «Следовательно, якобы справедливое и слепое общество [...] тонким и бессознательным образом, само по себе очень дискриминационное»[50]. Тем не менее, также как Каймлика, Тейлор отказывается устранять препятствия, с которыми часто сталкиваются иммигранты, и только делает мимолетную ссылку на проблемы признания и равенства коренных народов. 

Канадский мультикультурализм заслужено можно считать основополагающей характеристикой общества, базисом канадской национальной идентичности. И эта идентичность всеканадская так как принцип «канадской мозаики» объединяет все этнические группы и общества в единое целое. 

Канадский мультикультурализм имеет четкую гуманитарную направленность. Мультикультурализм, как всеобъемлющая общественная доктрина, пришел, чтобы быть правильным ответом для народа Канады, чтобы создать свое уникальное, последовательное и инклюзивное общество, которое гарантирует равенство, свободу, справедливость и уважение ко всем своим гражданам. Различные культуры, религиозные доктрины, социальные ценности и этнические группы заслуживают равного уважения. 

Библиография:
[1] Нохрин И.М. Национальная политика в Канаде в годы Первой мировой войны // Политические культуры на Востоке и Западе: взгляд из Сибири. Иркутск, 2015. С. 176-186. 
[2] Нохрин И.М. Национальная политика в Канаде в XX веке: учебное пособие. Челябинск, 2016. - С. 62. 
[3] Нохрин И.М. Прощание с Империей: национальная политика в Канаде в «либеральную эпоху» Уильяма Лайона Маккензи Кинга // Pax Britannica: история Британской империи и созданного ею мира: сборник научных работ к 60-летию профессора В. В. Грудзинского / под ред. И. М. Нохрина. – Челябинск: Энциклопедия, 2016. С. 117-137. 
[4] Crowley L.B., Marshall Bs.S. The Canadian Century: moving out of america’s shadow. – Toronto, 2013. - Р. 13. 
[5] Нохрин И.М. Канада в составе Британской империи в конце XIX - начале XX вв.: дилемма имперского единства и национальной автономии // Восток - Запад в контексте мировой истории: взгляд из Сибири (материалы междунар. науч. конф.). Иркутск: изд-во ИГУ, 2012. С. 198-210. 
[6] Нохрин И.М. Национальная политика в Канаде в XX веке: учебное пособие. - Челябинск, 2016. - С. 63. 
[7] Нохрин И.М. Межэтнические отношения и национальная идеология в Канаде в Новое время. Челябинск: Энциклопедия, 2016. 
[8] Dyck R. Canadian Politics: Critical Approaches. – Scarborough, 2000.- P. 206-207. 
[9] Morrison K. L. Canadians are not Americans: myths and literary traditions. - Toronto, 2003. - P. 123. 
[10] Day R. J.F. Multiculturalism and the History of Canadian Diversity. – Toronto, 2000. – P. 149-150. 
[11] Gibbon, J. 1938. Canadian Mosaic: The Making of a Northern Nation. – Toronto, 1938. - Р. 42. 
[12] Porter J. The Vertical Mosaic: An Analysis of Social Class and Power in Canada. - Toronto, 1965. - P. 387. 
[13] Morrison N. Royal Commission on Bilingualism and Biculturalism // The Encyclopedia Americana. - 1994. - Vol. 5.- P. 324. 
[14] Muliculturalism Act, 1971. URL: http://www.pier21.ca/research/immigration-history/canadian-multiculturalism-policy-1971. (дата обращения: 10.05.2017). 
[15] Horn C.B. Perspectives on the Canadian Way of War: Serving the National Interest. - Dundurn, 2006. - P. 247. 
[16] Indian Act, 1876. URL: https://archive.org/details/IndianAct1876/. (дата обращения: 10.04.2017). 
[17] Giokas J. The Indian Act / Evolution, Overview and Options for Amendment and Transition. - Ontario, 1995. - P. 70. 
[18] Statement of the Government of Canada on Indian policy (The White Paper), 1969. URL: http://www.aadnc-aandc.gc.ca/eng/1100100010189/1100100010191. (дата обращения: 12.05.2017). 
[19] Statement of the Government of Canada on Indian policy (The White Paper), 1969. URL: http://www.aadnc-aandc.gc.ca/eng/1100100010189/1100100010191. (дата обращения: 15.05.2017). 
[20] Тишков В.А., Стельмах В.Г., Чешко С.В. Тропой слез и надежд (Книга о современных индейцах США и Канады). - М., 1990. - С. 83. 
[21] Milloy J. Indian Act Colonialism: A Century of Dishonour, 1869-1969. - Manitoba, 2008. - P. 14. 
[22] Cardinal H. The unjust society. – Vancouver, 1999. - P. 34. 
[23] Indian Association of Alberta. Citizens Plus. (“The Red Paper”) Edmonton: Indian Association of Alberta, 1970. P. 25. 
[24] Cardinal H. The unjust society. – Vancouver, 1999. - P. 63. 
[25] Statement of the Government of Canada on Indian policy (The White Paper), 1969. URL: http://www.aadnc-aandc.gc.ca/eng/1100100010189/1100100010191. (дата обращения: 15.05.2017). 
[26] Cardinal H. The unjust society. – Vancouver, 1999. - P. 104. 
[27] Sanders D. The Nishaga Case. – 1973. - P. 4. URL: http://ojs.library.ubc.ca/index.php/bcstudies/article/viewFile/782/824. (дата обращения: 06.05.2017). 
[28] Sanders D. The Nishaga Case. – 1973. - P. 4. URL: http://ojs.library.ubc.ca/index.php/bcstudies/article/viewFile/782/824. (дата обращения: 06.05.2017). 
[29] Конституционные акты Канады. Прокламация о Конституционном акте 1982. URL: http://www.booksite.ru/fulltext/1/001/004/082/22.htm#140. (дата обращения: 11.05.2017). 
[30] Indian Act, 1985. URL: http://laws-lois.justice.gc.ca/eng/acts/I-5/. (дата обращения: 17.04.2017). 
[31] Конституционные акты Канады. Прокламация о Конституционном акте 1982. URL: http://www.booksite.ru/fulltext/1/001/004/082/22.htm#140. (дата обращения: 11.05.2017). 
[32] Tobias J. L. Protection, Civilization, Assimilation: An Outline of Canada’s Indian Policy. - Toronto, 1991. - P. 138. 
[33] Прокопьев С.В. Об исторических аспектах и проблемах регулирования процесса иммиграции в Канаде // Электронный научный журнал «Россия и Америка в XXI веке». №2, 2012. URL: http://www.rusus.ru/?act=read&id=342. (дата обращения: 13.04.2017). 
[34] Там же. URL: http://www.rusus.ru/?act=read&id=342. (дата обращения: 13.04.2017). 
[35] Прокопьев С.В. Об исторических аспектах и проблемах регулирования процесса иммиграции в Канаде // Электронный научный журнал «Россия и Америка в XXI веке». №2, 2012. URL: http://www.rusus.ru/?act=read&id=342. (дата обращения: 15.04.2017).
[36] The Canadian Citizenship Act of 1947. URL: http://www.cic.gc.ca/english/resources/publications/legacy/chap-5.asp#chap5-2. (дата обращения: 10.04.2017). 
[37] Citizenship Act, R.S.C., 1985. P. 29. 
[38] Muliculturalism Act, 1971. URL: http://www.pier21.ca/research/immigration-history/canadian-multiculturalism-policy-1971. (дата обращения: 10.05.2017). 
[39] Day J.F.R. Multiculturalism and the History of Canadian Diversity. - Toronto, 2002. – P. 114.
[40] Канадская хартия прав и свобод, 1982. URL: http://pravoznavec.com.ua/books/124/8289/25/. (дата обращения: 07.05.2017). 
[41] Там же. URL: http://pravoznavec.com.ua/books/124/8289/25/. (дата обращения: 10.05.2017). 
[42] Day J.F.R. Multiculturalism and the History of Canadian Diversity. - Toronto, 2002. – P. 143. 
[43] Kelley N., Trebilcock J.M. The making of the mosaic: a history of Canadian immigration policy. – Toronto, 2010. – P. 79. 
[44] Ibid. P. 85. 
[45] 
[46] Kymlicka W. Multicultural Citizenship: A Liberal Theory of Minority Rights. – Toronto, 1996. – P. 76-78. 
[47] Kymlicka W. Multicultural Citizenship: A Liberal Theory of Minority Rights. – Toronto, 1996. - P. 83. 
[48] Taylor M.C. Multiculturalism: Examining The Politics of Recognition. – Princeton, 1994. – Р. 47-48. 
[49] Taylor M.C. Multiculturalism: Examining The Politics of Recognition. – Princeton, 1994. – P. 52. 
[50] Ibid. P. 68.